Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 28)

– Ну, разумеется, – сказал я. – Но он и мой дедушка с войны не разговаривали друг с другом.

– Почему?

– Они… – Я замолчал, а потом попросил: – Расскажи, как он умер.

Девушка плотнее запахнулась в жилет.

– Пять лет назад мимо проплывал рыбак. Увидел, что лодка вытянута на берег. Подумал, что Аайнарр занимается ее починкой. Но когда рыбак возвращался с уловом, лодка лежала вверх килем, а над ней на ветру раскачивались стальные тросы лебедки. Оказалось, лодка опрокинулась и упала на него.

У меня все сжалось внутри. Мне казалось, я слышу удар. Дерева о камень. Дерева о кости. Больше никого на острове. Потом только ветер. Заунывный траурный марш по Эйнару Хирифьеллю.

Я вдруг ясно представил его себе. Паренька, для которого Хирифьелль тесен. Выращивающего лес свилеватых берез. Доверенный мастер в мебельном ателье мирового класса, которого посылали в Африку, чтобы добыть там лучшую, самую лучшую, древесину бубинги.

– Так он умер в одиночестве? – переспросил я.

Просто чтобы не молчать. Во мне вспыхнули сочувствие и преданность, но их не на кого было обратить, и они походили на птицу, бьющуюся о стены в запертом доме.

– Аайнарр всегда был в одиночестве, – сказала девушка. – Это уж я могу сказать. Люди привезли пастора. Лодку снова спустили на воду.

Я невольно искал глазами пятна крови на камнях, хоть и знал, что их смыло первым же дождем после смерти Эйнара. Прямо под ватерлинией я разглядел шляпки латунных гвоздей. Следы починки. Последние удары молотком мастера-краснодеревщика.

Я отбросил эти мысли.

– Почему его считали… как ты его назвала?

– Unken body?

– Да, именно.

Моя собеседница пошла к своей лодке. Только когда мы отошли от «Патны» на приличное расстояние, она сказала уже гораздо мягче:

– Не люблю плохо говорить о людях. Но он уже умер, и раз уж ты спрашиваешь…

– Дa?

– О нем рассказывали одну историю. Будто он убил целую семью во Франции.

– Убил? Зачем?

– Да от жадности. Вроде речь там шла о чем-то, что стоило целое состояние.

Умирает человек. Оставляет после себя инструменты, книги и одежду. Но он оставляет и другие следы.

В одежном чуланчике я нашел коробку патронов для дробовика. Вероятно, чтобы стрелять время от времени морскую птицу. Самого ружья не было. На книжной полке лежали несколько пожелтевших номеров газеты «Афтенпостен» конца семидесятых. Стихи Улава Хауге. Несколько старых романов на французском. Один из них был зачитан так, что обложка протерлась до тканевой основы: «Лорд Джим» Джозефа Конрада.

Под романами была полка со словарями. Французские, конечно, но кроме них еще и чуть ли не всех европейских языков. Польский, венгерский, немецкий, чешский, румынский… Изданные сразу после войны. Я достал французско-русский «Словарь Лярусса». Хорошо послуживший, в потрепанной обложке. Но никаких записок, никаких пометок на полях.

Я выглянул в окно. Волны, поднятые лодкой местной девушки, улеглись. И хотя я и был рад компании, я с нетерпением ждал, когда же она уйдет. Она так хорошо знала тут все, и даже мельком оброненные ею слова говорили о том, что у меня нет права находиться в этом месте. А ведь ключи были у меня. Ключи посланца мертвых на Хаф-Груни.

Радио затрещало, когда я повернул выключатель. Сквозь этот треск проступил голос.

– А теперь прогноз погоды на участке побережья от Линдеснеса…

Аккумулятор продержался несколько секунд, а потом голос метеоролога пропал, сменившись постепенно утихшим свистом. Колесико настройки было закреплено намертво. Радио оказалось навечно настроено на норвежское государственное вещание на длинных волнах.

От голода у меня кружилась голова. В кладовке я нашел несколько заржавевших консервных банок. «Jenkins’ Cod Cakes». Может быть, Эйнар собирался поужинать ими, но тут на него опрокинулась лодка.

Во мне все еще отзывались слова девушки. «Да от жадности». Наверное, это было как-то связано с наследством.

Я растопил плиту. Торф плохо разгорался, но я все же согрелся. Вскипятил воды и вывалил туда рыбные фрикадельки. Сел, глядя в окно.

«Я думаю, Эйнар знал, как погибли твои родители, но не хотел рассказывать об этом», – сказал старый пастор.

Может быть, я сидел на кухне убийцы мамы и отца. Но я хорошо знал, как распространяются сплетни. Обрастая все более страшными подробностями. То, что случилось на самом деле, едва разглядишь в тени.

Я вышел наружу. Несмотря на то что с Анста дом не был виден, а на обрывистом берегу Фетлара жили только птицы, во мне жило ощущение, что за мной наблюдают, то ли издали, то ли совсем наоборот. Будто изнутри за мной следил глаз, принадлежащий кому-то наблюдающему за мной и мне неизвестному.

Мы с той незнакомой девушкой не назвали друг другу своих имен. Но она рассказала, что выросла на Ансте и учится в Англии, а сюда приехала на летние каникулы.

– Завтра утром загляну, – пообещала она, – посмотрю, как у тебя дела. Не проболтаюсь, что ты тут хозяйничаешь.

Девушка завела навесной мотор, но тут же остановилась.

– Ты осторожнее, – сказала она, кивнув на лодку Эйнара. – Здесь шторм может налететь в пять минут. Слышал, что случилось тут с двумя девушками в тысяча семьсот сорок пятом году?

Я покачал головой.

– Они вышли отсюда на веслах и поплыли туда, – сказала местная жительница, показав на соседний остров. – Он называется Уйея. Тут поднялся ветер, их унесло в открытое море и прибило к берегам Норвегии.

Она рассказала, что в те времена на Хаф-Груни выпускали пастись коров. В море девушек унесло на обратном пути отсюда, и они выжили, потому что у них было с собой молоко. Шторм пронес их через все Северное море, и они выбрались на берег острова Кармёй. Вышли там замуж, родили детей.

– Поэтому, – сказала моя собеседница, – если собираешься пересечь пролив со стороны Хаф-Груни, смотри в обе стороны, как когда перебегаешь шоссе. Заскакивай в лодку и греби что есть силы. А то придется тебе жениться на острове Кармёй. А было бы жаль.

Тут она наддала газу, выровняла лодку и взяла курс на Анст.

Я продолжил поиски, но мои мысли постоянно возвращались к ней. «Но ты в корзинке не поместишься». Она произнесла так задорно, будто эхо отбросила.

Притяжение принимает разные обличья. В этой девушке оно проявлялось в форме уверенности в себе. В ее манере держаться, будто она не знающий сомнений посланец, за спиной которого сотни невидимых боевых кораблей.

Я не мог разобраться в своих чувствах. Незнакомка пробудила во мне нечто, наличия чего я в себе и не подозревал. Потребность показать, кто я такой на самом деле, дать понять, что я умею многое, а не только переминаться в желтых резиновых сапогах перед каменным домишкой, с трудом подыскивая слова.

Я отпер одну из хозяйственных построек.

Ручные орудия для обработки земли. Лопата и вилы. Лом и кувалда. Ржавая стальная проволока, неровная после многоразового скручивания и распрямления. В вилах недостает зуба, мотыга насажена на самодельный черенок. Должно быть, Эйнар выращивал овощи для себя. Чтобы не заболеть цингой.

У стены громоздился штабель торфяных брикетов размером с кирпич, черных и жирных. Если не считать радио, на острове не было ничего, изобретенного после 1900 года.

И еще кроме странного сооружения в углу. Прикрученного к деревянной паллете мотора от мотоцикла «Нортон». Между двух бегунков натянут обтрепавшийся приводной ремень, исчезающий внутри динамо-машины. Самодельный электроагрегат. Оттуда по полу был пущен провод, протянутый наружу через отверстие в стене. Я прошел вдоль него до другого сарая и отпер его.

Его столярная мастерская. Оборудованная так же, как в Хирифьелле. Токарный станок установлен на том же месте, ручные инструменты на инструментальной доске расположены так же, и точно так же обрисованы карандашом их силуэты. Те же пометки на пузырьках с льняным маслом. Облезлые кисти в стеклянных банках со скипидаром. Шурупы и гайки в круглых жестяных банках от табака. Эйнар курил только трубочный табак марки «Данхилл Эрли Морнинг».

Вскоре я заметил, что эта мастерская все же отличалась от мастерской на хуторе. Все вещи стояли на тех же местах, но обставлена она была строже. Стамески висели настолько ровно, что казались насечками на линейке. Лекала для фрезеровки были уложены, словно дорогие фарфоровые тарелки в буфете богатого дома. Ничего случайного, никаких деревянных фигурок, ни следа задора, который демонстрировали эскизы Эйнара дома: там он не изобразил ни одной детали, не попробовав по-разному видоизменить ее.

Я вытер пыль со столярного верстака. Мне и самому были знакомы душевные терзания, и я пытался справляться с ними, занимаясь тяжелым трудом. В таком суровом спартанском жилье не было места для разгула фантазии, для радости творчества. Это был алтарь искупающего вину.

За что он наказывал себя? Похоже, столярничанье не было его целью. Сосредоточившись на сложной работе, он отгонял от себя тяжелые мысли. Ток от агрегата давал свет для работы и приводил в движение станок и те инструменты, которые невозможно было использовать, применяя только силу рук. И всё. Он даже в жилой дом не провел электричество.

На стеллаже у другой стены хранился материал – дуб, сосна и множество не знакомых мне пород. Ящик обрезков темной древесины, треснувший ружейный приклад. У самого пола – светлые, почти светящиеся доски.