Ларс Миттинг – Сестрины колокола (страница 49)
Но эти люди увозили, ломали и вообще нарушали сложившийся порядок. Это они разбирали церкви и торговали церковными колоколами. В сапогах с высокими голенищами они проходили мимо стен церкви, в которой молились все поколения бутангенских родов, эти двое словно проходили рядом с оленем, которого нужно было загнать в западню и убить, поставив на колени. Они строили планы, исполняли запланированное, и этот холодок в них, холодок, необходимый, чтобы осуществить все это, веявший от них холодок – вот это и было для нее невыносимо, потому что он отзывался болью в ее лишенной целостности душе, и каждый из них как ножом пронзал ее душу, разрывая ее на части.
Под парусиной ее собственное имя
– Все, что нужно, будет лежать на скамье, – сказал ей Герхард. – Рулон парусины и бухта веревки. Я оставлю дверь в ризницу открытой.
Строители собрали инструмент. Эморт сказал, что сегодня больше не поработаешь – ничего не видно. Олине понадобилось отлучиться в лес справить малую нужду. Астрид сказала им, что хочет в последний раз прогуляться вокруг церкви, и они ушли. Она смотрела им вслед, гадая, не заметил ли Эморт странности в ее поведении.
Люди нескончаемым потоком шли проститься с церковью, кто парами, кто группами, а кто и поодиночке. Астрид знала всех по именам и могла примерно представить, о чем они думают. Постепенно она отстала от всех и, когда оказалась одна у торцевой стены, юркнула в дверь ризницы.
Постояла несколько минут в опустевшей, голой церкви, впитывая в себя отголоски пережитого здесь покоя, праздников и торжеств – всего, что было. Она думала о несчетных прихожанах, сиживавших здесь, – об Эйрике Хекне и обо всех в их роду до него, обо всех тех, чьи имена забылись. Сестры Хекне тоже приходили сюда, наклоняясь в дверях. Каждый житель Бутангена оставил здесь частицу души, и ей казалось, что эти частицы терпеливо собрал кто-то незнакомый, кто все еще находился здесь, внутри, и кто преобразил все вздохи и весь шепот, всю тоску и все счастье прихожан в прозрачную дымку пыли, игравшую сейчас в лучах света из высоких окошек.
Это вынудило Астрид задуматься: возможно ли переместить церковь в Дрезден? А переместить в Дрезден бутангенскую девушку?
«Но я дала ему слово, значит, так тому и быть».
Она зажала рулон парусины под мышкой и пробралась наверх по скрипучим ступеням, мимо темных углов, пахнущих ветхостью, хватаясь за деревянные перила, от которых исходил запах застарелого пота. Ее ладони тоже пахли потом. И вот она уже на колокольне: осторожно раздвигает ставни, чтобы впустить вечерний свет.
Сестрины колокола ждали ее.
Два темных купола, две веревки, прикрепленные к перекладине сверху колоколов, канаты, уходящие в люк, в бесконечное пространство церкви. Серебряная бронза, готовая воспринять малейшее колебание воздуха.
Астрид глубоко вдохнула.
– Не звоните, – тихо бормотала она. – Смилостивитесь надо мной, не звоните, не шумите.
Астрид оглянулась. Провела рукой по колокольной веревке, и ей привиделось, что в светло-серую коноплю вплетены рыжеватые волоски. Значит, она где-то рядом. Да, в ней недостаточно жизни, чтобы показаться, чтобы открылись глаза, шевельнулись губы, но она присутствует здесь душой, следит за происходящим и размышляет об этом.
Астрид присела на корточки, чтобы отцепить язык колокола. Чувство было такое, что она высыпает порох из ружья. Подняла руки к своду колокола, но тут же опустила. Еще раз спросила себя, вправе ли она лишить колокол способности звонить.
И все-таки она решилась. Задрала руки кверху и почувствовала, как ладони прикоснулись к холодному металлу. Вскоре язык, тяжелый и холодный, как гиря безмена, всем своим весом лег в ее руки. Он был подвешен на металлической штанге с изогнутым крюком на конце. Астрид приподняла язык и сняла с крюка, но нечаянно задела им о стенку колокола. В воздухе поплыл низкий гул. Постепенно меняя тональность, звук стих, и она подумала, что если бы он был видим, то походил бы на капающую в воду кровь.
Астрид спустила язык вниз. Штанга колебалась из стороны в сторону, будто она держала в руках молот тяжелым концом кверху. Однако Астрид все же удалось извлечь ее, не поцарапав колокол. Она положила штангу на пол и тяжело выдохнула.
Налетел порыв ветра, и ее закачало. Здесь, наверху, даже самый ничтожный толчок обретал многократную увеличенную силу; перекрестья каркаса шептали при каждом дуновении.
Астрид отерла пот с ладоней, отсоединила язык второго колокола и уложила его так, чтобы было понятно, от какого он колокола. Потом раскатала парусину, привязала ее одним углом к крюку на верхушке Халфрид и попробовала обмотать колокол свободным концом полотнища. При этом Астрид придерживала его за край и старалась не совершать резких движений, поскольку иначе колокол начинал мелко вибрировать. Однако когда Астрид дотянула ткань до половины, парусина соскользнула, открыв надпись «Астрид». Девушке все же удалось обернуть колокол, прикрыв собственное имя, и она подумала, что вряд ли кто-нибудь в целом мире совершал подобное и что она даже врагу не пожелала бы такого.
«Как все быстро меняется»
Кая Швейгорда замучила бессонница. Лето было в разгаре, а ему мерещилось, будто постель овевают ледяные вихри. Воздух налетал порывами, словно какое-то высоченное ледяное создание махало крыльями. Шерстяное одеяло стало казаться неприятно грубым; кожу раздражали жесткие волоски, тоненькие и пронырливые, как лапки насекомых.
Кай спустился на первый этаж, не накинув поверх ночной одежды даже пиджака. Он отворил дверь в яблоневый сад, желая посмотреть, какая погода. Нигде в доме не горел свет, и всюду царила непроницаемая темень – как внутри, так и снаружи. Швейгорд понял, что вышел за порог, только ощутив прохладу.
Яблони отцвели. Он прошел между ними и встал лицом к кладбищу – церкви не было. На земле валялись оставшиеся на ее месте обломки. Все монетки и другие диковины, найденные под полом, он сложил в шкатулку, которую хранил в кабинете. Звонарь по наитию полез пальцами в ямы, оставшиеся на месте столбов, и нашел там маленькие пластины золотистого металла. Их очистили от земли, и оказалось, что на них вычеканены языческие изображения: занесший руку воин в шлеме, свадьба великана и человека.
Швейгорд сообразил, что тут с незапамятных времен поклонялись богам. Здесь располагалось место жертвоприношений, капище может быть. Возможно, чтобы освободить место для мачтовой церкви, снесли языческий алтарь и положили под столбы эти пластины, так что колонны храма новой христианской веры покоились на скандинавских древностях. Или это сделали, чтобы церковь не выпускала прежнюю веру на поверхность?
Не важно. Семьсот лет назад пастор, должно быть, говорил то же самое. «Мы не можем возвести новый храм на худшем месте, чем то, где стоит старый. Сносите!»
Ида Калмейер написала Каю в письме, что «понимает». Письмо было столь же немногословным, как и то, в котором она соглашалась на помолвку. «Ну что ж, – подумал он. – Вернись-ка ты к своему служению, Кай Швейгорд. Дел невпроворот. С любовью или без любви».
В глубине дома скрипнула дверь в комнату старшей горничной, потом из кухни приглушенно донеслись привычные звуки.
– Горничная Брессум!
– Чё пастор пожелают в такую рань?
– Пожелают хорошую тарелку бекона с яйцом и жареной картошки.
– Ясно. Немец уехал, будете теперь изрядно кушать.
– Немец тут абсолютно ни при чем. И кстати, на будущее: кофе заваривайте покрепче. Две горсти бросайте.
– Две горсти на один кофейник?
– А конюху передайте, чтобы к девяти запряг мне двойку и чтоб возница меня ждал. Отправляюсь к господину Гильдеволлену.
Он придавал большое значение этому визиту, и не без причины. Тех же рабочих, которых первоначально привлекли к разборке старой церкви, подряжали возводить и новую. Но в возникшей неразберихе эта договоренность как-то забылась, и один из местных землевладельцев, Уле Асмунд Гильдеволлен, воспользовался этим и перехватил лучших строителей села для постройки собственного нового дома, да еще выторговав для себя лучшие условия.
Хутор Гильдеволлен был, пожалуй, самым зажиточным хозяйством в Бутангене. В свое время его границы определили по старинке: нового поселенца высадили из лодки с одним топором и огнивом – и тот в одиночку побежал вверх по склону от озера Лёснес, разводя костер за костром и тем самым обозначая свои владения. Но, собираясь отхватить побольше земли, недостаточно обежать большой круг, раскладывая костры; нужно еще носиться между кострами, поддерживая в них огонь, потому что граница считалась установленной только с приходом темноты, к тому же нет смысла набирать земли больше, чем та, на границе которой владелец в состоянии поддерживать огонь. Участок, позже ставший хутором Гильдеволлен, представлял собой огромный прямоугольник, ограниченный озером и вереницей костров, тянущихся до отвесных скал над селом. Этот подвиг остался непревзойденным.
В нынешние времена Гильдеволлен восхищал длинной аллеей белой черемухи, ведущей к жилым домам. Вырастить черемуху в Бутангене было непросто, но хозяин знал один старинный секрет. В его роду привыкли не мелочиться: хозяин велел выкопать с каждой стороны аллеи девяносто ямок и заставил всех работников добавлять в овсянку ягоды черемухи. Эти ягоды содержат немного яда, вызывающего легкое расстройство желудка. Откушав, люди стремглав неслись к ямкам опорожнить кишечник, а потом закидывали экскременты землей. Пока не были засажены и удобрены все 180 ямок, такую кашу подавали каждый день, и к концу лета проклюнулись ростки черемухи.