Ларри Нивен – Рассказы. Часть 2 (страница 3)

— Нет! Об этом и не думай. Нам попросту придётся спуститься.

Предполагалось, что высота подъёма на баке-воздушном шаре будет постоянной до самого отбытия. Когда подойдёт время, Эрик мог добиться добавочного подъёма, подогрев водород чтобы увеличить давление, а потом открыв клапан и выпустив излишек газа. Конечно, ему пришлось бы очень внимательно следить, чтобы давление в баке оставалось выше наружного, иначе в него бы ворвался венерианский воздух и корабль бы упал. Это, само собой, было бы несчастье.

Так что Эрик понизил в баке температуру, открыл клапан и мы отправились вниз.

— Конечно, тут есть одна загвоздка, — сказал Эрик.

— Знаю.

— Корабль выносил давление на высоте двадцати миль. На уровне почвы оно будет в шесть раз выше.

— Знаю.

Мы падали быстро; кабина наклонилась вперёд, так как сзади её тормозили стабилизаторы. Температура постепенно росла. Давление быстро поднималось. Я сидел у оконца и ничего не видел, ничего, кроме черноты, но всё равно сидел и ждал, когда же треснет окно. НАСА отказалось позволить кораблю опуститься ниже двадцати миль…

Эрик сказал:

— Бак в порядке, и корабль, по-моему, тоже. Но вот выдержит ли кабина?

— И знать этого не хочу.

— Десять миль.

В пятистах милях над нами, недостижимый, оставался атомный ионный двигатель, который должен доставить нас домой. На одной химической ракете нам до него не добраться. Ракета предназначалась для использования после того, как воздух станет слишком разреженным для турбин.

— Четыре мили. Нужно снова открыть клапан.

Корабль вздрогнул.

— Я вижу землю, — сказал Эрик.

Я её не видел. Эрик поймал меня на том, что я таращу глаза, и сказал:

— Забудь об этом. Я-то пользуюсь инфракрасным, и то деталей не различаю.

— Нет ли больших, туманных болот с жуткими, ужасающими чудовищами и растениями-людоедами?

— Всё, что я вижу — голая горячая грязь.

Но мы уже почти опустились, а трещин в кабине всё не было. Мои шейные и плечевые мускулы расслабились. Я отвернулся от окна. Пока мы падали сквозь ядовитый, всё уплотняющийся воздух, прошло несколько часов. Я уже надел большую часть скафандра. Теперь я привинчивал шлем и трёхпалые перчатки.

— Пристегнись, — сказал Эрик. Я так и сделал.

Мы мягко ударились о землю. Корабль чуть наклонился, снова выпрямился, ударился о землю ещё раз. И ещё; зубы мои стучали, а закованное в панцирь тело перекатывалось в изорванной паутине. «Чёрт», — пробормотал Эрик. Я слышал доносящееся сверху шипение. Эрик сказал:

— Не знаю, как мы подымемся обратно.

Я тоже не знал. Корабль ударился посильней и остановился, а я встал и направился к шлюзу.

— Удачи, — сказал Эрик. — Не оставайся снаружи слишком долго. — Я помахал рукой в сторону его кабинки. Температура снаружи была семьсот тридцать.

Наружная дверь открылась. Охлаждающий узел моего скафандра издал жалобный писк. С пустыми вёдрами в обеих руках и со включённым головным фонарём, освещающим дорогу в чёрном мраке, я шагнул на правое крыло.

Мой скафандр потрескивал и ужимался под действием высокого давления, и я постоял на крыле, выжидая, пока он перестанет. Было почти как под водой. Луч нашлемного фонаря, достаточно широкий, проникал не дальше, чем на сто футов. Воздух не может быть таким непрозрачным, независимо от плотности. Он, должно быть, полон пыли или крошечных капелек какой-то жидкости.

Крыло убегало назад, точно острая, как нож, подножка автомобиля, расширяясь к хвосту и переходя в стабилизатор. Позади фюзеляжа стабилизаторы соединялись. На конце каждого стабилизатора находилась турбина — длинный фигурный цилиндр с атомным двигателем внутри. Он не должен быть горячим, так как им ещё не пользовались, но на всякий случай я всё-таки прихватил счётчик.

Я прикрепил к крылу линь и соскользнул на землю. Раз уж мы всё равно здесь… Почва оказалась сухой красноватой грязью, рассыпающейся и такой пористой, что напоминала губку. Лава, изъеденная кислотами? При таком давлении и температуре коррозии подвержено почти всё что угодно. Я зачерпнул одно ведро с поверхности, а второе — из-под первого, потом вскарабкался по линю и оставил вёдра на крыле.

Крыло было ужасно скользкое. Мне приходилось пользоваться магнитными подошвами, чтобы не упасть. Я прошёлся взад-вперёд вдоль двухсотфутового корпуса корабля, производя поверхностный осмотр. Ни крыло, ни фюзеляж не носили признаков повреждения. Почему бы и нет? Если метеорит или ещё что-нибудь перебило контакты Эрика с его чувствительными окончаниями в турбинах, то какое-то повреждение или свидетельство должно быть и на поверхности.

И тут, почти внезапно, я понял, что есть и альтернативное решение.

Подозрение было ещё слишком туманным, чтобы оформить его в словах, и к тому же мне следовало ещё закончить проверку. Очень трудно будет сказать об этом Эрику, если я окажусь прав.

В крыле были устроены четыре проверочные панели, хорошо защищённые от жара, бывающего при вхождении в атмосферу. Одна находилась на полпути назад, на фюзеляже, под нижним краем бака-дирижабля, присоединённого к фюзеляжу таким образом, что корабль спереди выглядел, как дельфин. Ещё две находились в хвостовой части стабилизатора, а четвёртая — на самой турбине. Все они держались на утопленных в корпус болтах, открывавшихся силовой отвёрткой, и выходили на узлы электрической системы корабля.

Ни под одной из панелей ничто не было смещено. Соединяя и размыкая контакты и справляясь по реакциям Эрика, я установил, что его чувствительность прекращалась где-то между второй и третьей контрольными панелями. Та же история была и на левом крыле. Никаких внешних повреждений, ничего неисправного в соединениях. Я снова спустился на землю и не торопясь прошёлся вдоль каждого крыла, направив луч головного фонаря вверх. Снизу тоже никаких повреждений.

Я подобрал вёдра и ушёл внутрь.

— Выяснять отношения? — Эрик был удивлён. — Не странное ли сейчас время затевать споры? Оставь это на полёт в космосе. Там у нас будет четыре месяца, в которые больше нечем заняться.

— Это не терпит отлагательств. Прежде всего, не заметил ли ты чего-нибудь, что от меня ускользнуло? — Он наблюдал за всем, что я видел и делал, через телеглаз, установленный в шлеме.

— Нет. Я бы дал знать.

— Отлично. А теперь слушай. Поломка в твоих цепях не внутренняя, потому что ты чувствуешь всё до второй контрольной панели. Она и не внешняя, потому что нет никаких свидетельств повреждения или хотя бы пятен коррозии. Значит, неисправность может быть лишь в одном месте.

— Давай дальше.

— Остаётся также ещё загадка — почему у тебя парализовало обе турбины. Отчего бы им сломаться одновременно? На корабле есть лишь одно место, где их цепи соединяются.

— Что? Ах да, понимаю. Они соединяются через меня.

— Теперь давай предположим на минуту, что неисправная деталь — это ты. Ты не механическая деталь, Эрик. Если с тобой что-то произошло, дело не в медицине. Это было первое, что мы проверили. Но это может быть связано с психологией.

— Очень приятно узнать, что ты считаешь меня человеком. Так у меня, значит, шарики поехали, так?

— Слегка. Я думаю, у тебя случай того, что называют триггерной, или курковой анестезией. Солдат, который слишком часто убивает, обнаруживает, что его правый указательный палец или даже вся ладонь онемела, словно они больше ему не принадлежат. Твоё замечание, что я не считаю тебя машиной, Эрик, имеет большое значение. Я думаю, в этом-то всё дело. Ты никогда по-настоящему не верил, что всякая часть корабля — это часть тебя. Это разумно, потому что это правда. Каждый раз, когда корабль переустраивают, ты получаешь новый набор частей и правильно, что ты не думаешь об изменении модели, как о серии ампутаций. — Эту речь я отрепетировал, постаравшись всё выразить так, чтобы Эрику оставалось только поверить мне. Теперь я понял, что она должна была звучать фальшиво. — Но теперь ты зашёл слишком далеко. Подсознательно ты перестал верить, что можешь ощущать турбины частью себя, как это было задумано. Поэтому ты и убедил себя, что ничего не чувствуешь.

Когда моя заготовленная речь кончилась и ничего больше не осталось сказать, я замолчал и принялся ждать взрыва.

— Ты рассудил неплохо, — сказал Эрик.

Я был поражён.

— Ты согласен?

— Этого я не говорил. Ты сплёл элегантную теорию, но мне нужно время, чтобы её обдумать. Что нам делать, если она верна?

— Ну… не знаю. Просто ты должен излечиться.

— Хорошо. А вот моя идея. Я полагаю, что ты выдумал эту теорию, чтобы сложить с себя ответственность за возвращение живыми домой. Она взваливает всю проблему на мои плечи, фигурально выражаясь.

— Ох, что за…

— Заткнись. Я не говорил, что ты не прав. Это был бы беспредметный спор. Нам нужно время, чтобы обо всём подумать.

Только когда уже пора было выключать свет, четыре часа спустя, Эрик вернулся к этой теме.

— Почемучка, окажи услугу. Вообрази на время, что все наши неприятности вызваны чем-то механическим. А я представлю, что они имеют психосоматическую природу.

— Это вроде бы разумно.

— Это разумно. Так вот, что ты можешь сделать, если они психосоматические? И что могу сделать я, если они механические? Я же не могу обойти себя кругом и проверить. Лучше каждому из нас держаться того, что он знает.

— Решено. — Я выключил его на ночь и лёг спать.