Ларри Нивен – Рассказы. Часть 2 (страница 5)
— Нам удастся выбраться?
— По-моему, да. Мы близки к тому.
Сначала ледяным холодом влилось в душу облегчение. Потом гнев.
— Больше нигде нет необъяснимого онемения? — спросил я.
— Нет. А что?
— Если появится, ты проверишь и скажешь мне, идёт?
— У тебя что-то есть на уме?
— Забудь. — Я больше не сердился.
— Чёрт меня возьми, если забуду. Ты же отлично знаешь, что это были механические неполадки, болван. Ты же сам их починил!
— Нет. Я тебя убедил, что я должен их починить. Надо было, чтоб ты поверил — турбины должны опять заработать. Я тебя вылечил, сотворив чудо, Эрик. Просто я надеюсь, что мне не придётся выдумывать для тебя всё новые плацебо на обратном пути.
— Ты так считал и всё-таки вышел на крыло на высоте шестнадцати миль?
— В механизмах Эрика что-то хрюкнуло. — У тебя желудок вместо мозгов, Коротышка.
Я не ответил.
— Ставлю пять тысяч, что неисправность была механическая. Пусть решают механики после нашего приземления.
— Идёт.
— Включаю ракету. Два, один…
Ракета включилась, вдавив меня в металлический скафандр. Дымные языки пламени лизали кресло возле моих ушей, выписывая копотью чёрные узоры на зелёном металлическом потолке, но застилающая мне взгляд розоватая дымка не имела отношения к огню.
Человек в толстых очках развернул схему венерианского корабля и потыкал коротким пальцем в хвостовую часть крыла.
— Вот примерно здесь, — сказал он. — Наружное давление сжало канал провода как раз в такой степени, что провод больше не мог сгибаться. Он вынужден был вести себя так, как если бы был жёстким, понимаете? А потом, когда металл расширился от тепла, вот эти контакты сместились и разошлись.
— Я полагаю, конструкция обоих крыльев одинакова?
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Ну разумеется.
Я оставил в груде Эриковой почты чек на 5000 долларов и улетел на самолёте в Бразилию. Как он меня отыскал, мне никогда не узнать, но этим утром пришла телеграмма:
ПОЧЕМУЧКА ВЕРНИСЬ Я ВСЁ ПРОСТИЛ МОЗГ ДОНОВАНА
Пожалуй, я так и сделаю.
Дождусь
На Плутоне ночь. Линия горизонта, резкая и отчётливая, пересекает поле моего зрения. Ниже этой изломанной линии — серовато-белая пелена снега в тусклом свете звёзд. Выше — космический мрак и космическая яркость звёзд. Из-за неровной цепи зубчатых гор звёзды выплывают и поодиночке, и скоплениями, и целыми россыпями холодных белых точек. Медленно, но заметно движутся они — настолько заметно, что неподвижный взгляд может уловить их движение.
Что-то здесь не так. Период обращения Плутона велик: 6,39 дня. Течение времени, видимо, замедлилось для меня.
Оно должно было остановиться совсем.
Неужели я ошибся?
Планета мала, и горизонт поэтому близок. Он кажется ещё ближе, потому что расстояния здесь не скрадываются дымкой атмосферы. Два острых пика вонзаются в звёздную россыпь, словно клыки хищного зверя. В расщелине между ними сверкает неожиданно яркая точка.
Я узнаю в ней Солнце — хотя оно и без диска, как любая другая тусклая звезда. Солнце сверкает, словно ледяная искорка между замёрзшими вершинами; оно выползает из-за скал и слепит мне глаза…
…Солнце исчезло, рисунок звёзд изменился. Видимо, я на время потерял сознание.
Нет, тут что-то не так.
Неужели я ошибся? Ошибка не убьёт меня. Но она может свести меня с ума…
Я не чувствую, что сошёл с ума. Я не чувствую ничего — ни боли, ни утраты, ни раскаяния, ни страха. Даже сожаления. Одна мысль: вот так история!
Серовато-белое на серовато-белом: посадочная ступень, приземистая, широкая, коническая, стоит, наполовину погрузившись в ледяную равнину ниже уровня моих глаз. Я стою, смотрю на восток и жду.
Пусть это послужит вам уроком: вот к чему приводит нежелание умереть.
Плутон не был самой далёкой планетой — он перестал ею быть в 1979 году, десять лет назад. Сейчас Плутон в перигелии — настолько близко к Солнцу (и к Земле), насколько это вообще возможно. Не использовать такую возможность было бы нелепо.
И вот мы полетели — Джером, Сэмми и я — в надувном пластиковом баллоне, с двигателем на ионной тяге. В этом баллоне мы провели полтора года. После такого долгого совместного пребывания без всякой возможности остаться наедине с самими собой мы должны были бы возненавидеть друг друга. Но этого не случилось. Психометристы хорошо подбирают людей.
Только бы уединиться хоть на несколько минут. Только бы иметь хоть какое-то не предусмотренное программой дело. Новый мир мог таить бесчисленное множество неожиданностей. И наша посадочная ступень, эта металлическая рухлядь, тоже могла их таить. Наверное, никто из нас до конца не полагался на нашу «Нерву».
Подумайте сами. Для дальних путешествий в космосе мы используем ионную тягу. Ионный двигатель развивает малые ускорения, но зато его хватает надолго — наш, например, проработал уже десятки лет. Там, где тяготение много меньше земного, мы садимся на безотказном химическом топливе; чтобы сесть на Землю или Венеру, мы используем тепловой барьер и тормозящее действие атмосферы; для посадки на газовых гигантах… но кому охота там садиться?
На Плутоне нет атмосферы. Химические ракеты были слишком тяжелы, чтобы тащить их с собой. Для посадки на Плутон нужен высокоманёвренный атомно-реактивный двигатель. Типа «Нервы» на водородном горючем.
И он у нас был. Только мы ему не доверяли.
Джером Гласс и я отправились вниз, оставив Сэмми Гросса на орбите. Он ворчал по этому поводу, да ещё как! Он начал ворчать ещё на мысе Кеннеди и продолжал в том же духе все полтора года. Но кто-то должен был остаться. Кто-то всегда должен оставаться на борту возвращаемого на Землю аппарата, чтобы отмечать все неполадки, чтобы поддерживать связь с Землёй, чтобы сбросить сейсмические бомбы, которые помогут нам разрешить последнюю загадку Плутона.
Эту загадку мы никак не могли разрешить. Откуда взялась у Плутона его огромная масса? Планета была в десятки раз тяжелее, чем ей положено. Мы собирались решить вопрос с помощью бомб — точно так же, как ещё в прошлом веке выясняли строение Земли. Тогда построили схему распространения сейсмических волн сквозь толщу нашей планеты. Только эти волны были естественного происхождения, например от извержения Кракатау. На Плутоне больше толку будет от сейсмических бомб.
Между клыками-пиками внезапно сверкнула яркая звезда. Интересно, разгадают ли эту тайну к тому времени, как кончится моя вахта?..
…Небосвод вздрогнул и замер, и…
Я смотрю на восток, мой взгляд скользит по равнине, где мы опустили посадочную ступень. Равнина и горы за ней тонут, словно Атлантида, — это звёзды, поднимаясь, порождают иллюзию, будто мы непрерывно скользим вниз, падая в чёрное небо, — Джером, и я, и замурованный во льдах корабль…
«Нерва» вела себя великолепно. Несколько минут мы висели над равниной, чтобы проложить себе путь сквозь пласты замёрзших газов и найти опору для посадки. Летучие соединения испарялись вокруг нас и кипели под нами, и мы опускались в бледном, белёсом ореоле тумана, рождённого водородным пламенем.
В просвете посадочного кольца появилась влажная чёрная поверхность. Я опускал корабль медленно, медленно — и вот мы сели.
Первый час ушёл у нас на то, чтобы проверить системы и приготовиться к выходу. Кому выйти первым? Это не был праздный вопрос. Ещё многие столетия Плутон будет самым дальним форпостом Солнечной системы, и слава первого человека, ступившего на Плутон, не померкнет вовеки.
Жребий вытянул Джером. Монета решила спор: его имя будет стоять в учебниках истории первым. Помню улыбку, которую я выдавил; хотел бы я улыбнуться сейчас. Выбираясь через люк, он смеялся и острил насчёт мраморных памятников. Можете видеть в этом иронию судьбы.
Я завинчивал шлем, когда Джером начал изрыгать в шлемофон ругательства. Я торопливо проделал все положенные процедуры и вылез наружу.
Всё стало ясно с первого взгляда.
Хлюпающая чёрная грязь под нашей посадочной ступенью была грязным льдом, заледеневшей водой, перемешанной с лёгкими газами и скальными породами. Огонь, вырвавшийся из двигателя, расплавил этот лёд. Скальные обломки, вмёрзшие в него, стали тонуть, наша посадочная ступень тоже стала тонуть, и когда вода снова замёрзла, она охватила корпус выше средней линии. Наша посадочная ступень намертво вмёрзла в лёд.
Мы, конечно, могли бы провести кое-какие исследования, прежде чем приниматься за освобождение корабля. Когда мы позвали Сэмми, он предложил нам именно такой план. Но Сэмми был наверху в аппарате, который мог вернуться на Землю, а мы — внизу, и наша посадочная ступень вмёрзла в лёд на чужой планете.
Нас охватил страх. Мы не способны были ничего предпринять, пока не освободимся, — и мы оба знали это.
Странно, почему я не помню страха.
У нас была возможность. Посадочная ступень рассчитана для передвижения по Плутону, поэтому вместо посадочных опор она снабжена кольцом. Половинная мощность двигателя превращала ступень в корабль на воздушной подушке. Это безопаснее и экономичнее, чем совершать прогулки с помощью реактивной тяги. Под кольцом, как под колоколом, должны были сохраниться остатки испарившихся газов, и, значит, двигатель оставался в газовой полости.
Мы могли расплавить лёд нашей «Нервой» и открыть себе путь.
Помню, мы были так осторожны, как только могут быть осторожны два насмерть испугавшихся человека. Мы поднимали температуру двигателя мучительно медленно. Во время полёта водородное горючее обтекает реактор и само охлаждает его; здесь этого не было, зато в газовой полости вокруг двигателя стоял ужасающий холод. Он мог скомпенсировать искусственное охлаждение либо… Внезапно стрелки словно взбесились. Под влиянием чудовищной разности температур что-то вышло из строя. Джером вдвинул замедляющие стержни — никакого результата. Быть может, они расплавились. Быть может, проводка вышла из строя или резисторы превратились в сверхпроводники в этом ледяном мире. Быть может, сам реактор… — но теперь это уже не имело значения.