Ларри Бейнхарт – Хвост виляет собакой (страница 53)

– Как вы собираетесь убедить одного из глав этих государств сыграть Гитлера в вашем фильме? – спросил Бейкер. – Вдруг они вспомнят, что Германия проиграла, а Гитлер умер в бункере? Мне кажется, что вы предлагаете им безвыигрышную ситуацию, и они, ей-богу, это поймут.

– Мы воспринимаем Гитлера как злодея, – сказал Бигл. – А на Ближнем Востоке многие видят в нем героя. Они восхищаются силой. Они верят в мучеников. А тут еще и еврейский фактор. Во-вторых, это шанс заполучить большой куш, сыграть важную роль на мировой арене. В-третьих, выступление против Соединенных Штатов, даже проигрышное, в арабском мире сделает кого-то героем. Так что, хотя отсюда это выглядит как безвыигрышный вариант, оттуда это кажется беспроигрышным предложением. Или его можно подать именно с выгодной стороны.

– Вот тут вам повезло с президентом, – сказал президент. – У скольких президентов хватило бы опыта, контактов и суждений, чтобы справиться с этим делом, с этой запутанной штукой, которую вы задумали? Я думаю, воевать всегда сложно. Но в этой войне есть союзники и враг, и вам, вероятно, придется подключить ЦРУ и даже ООН. В Америке нет ни одного президента, ни одного, кто мог бы сказать, что он был в ООН, что он знает ООН. Или Китай, если уж на то пошло. Вы понимаете, о чем я.

Чем больше Буш слышал, тем больше ему нравилось то, что придумали эти голливудские парни. Они давали ему возможность принимать участие. А Джордж был человеком дела. Ему нравилось творить. Удивительно, но, будучи президентом, он невероятно много бегал, но не так уж много делал. Отчасти ему диктовала это его же политика. По сути, он выполнял наставление Рейгана, которое заключалось в бездействии. Но для него это было не то же самое, что для предшественника, по нескольким причинам: бездействие во многих случаях оказалось чрезмерным, и наступившие последствия продемонстрировали, что бездействовать больше не стоит и на самом деле, вероятно, стоит что-то делать. Но он не мог пойти на это. На самом деле он не верил в бездействие. И вообще, он не был склонен дремать так же много, как Рейган, поэтому отсутствие конструктивной или даже деструктивной деятельности довольно сильно его тяготило.

– Я всегда нахожу единомышленников. У меня везде есть хорошие друзья, потому что люди прекрасны, даже иностранцы. Я действительно люблю людей. Многие этого не понимают, поэтому я скажу прямо: мне нравится Рон. Он отличный парень. Никто не умеет рассказывать истории лучше, чем он. Многие люди думали, что с ним трудно общаться, но это не так, просто с ним нужно шутить. Он любит шутки. А Барб любит Нэнси. По-настоящему любит. До сих пор. Мы пригласили бы их на ужин, если бы у нас была возможность, и я уверен, что однажды мы это сделаем. В друзьях и есть весь смысл. Мы обсуждаем войну на Ближнем Востоке, а у меня там есть друзья, и с ними будет проще сотрудничать. Я могу позвонить прямо сейчас, и Хосни Мубарак – ему там, в Египте, сейчас нелегко – возьмет трубку, хотя в Каире Бог знает который час. У кого-нибудь есть такие часы, которые показывают время в шести разных зонах? Поймите, Дэвид, это не потому, что я президент Соединенных Штатов, а потому, что он знает, что Джордж Буш – его друг. Барб включила его в список получателей наших рождественских открыток. Я знаю, что он не христианин, но суть Рождества и не в этом. Рождество нужно учесть – было бы хорошо, если бы мы смогли провести войну в Рождество. В праздничный сезон всегда складываются отличные истории. Военнослужащие, в том числе женщины – не будем забывать о наших женщинах на службе, они делают прекрасную работу, – находятся вдали от дома и получают письма. Дети сидят за столом, а на месте папы – или мамы, если уж на то пошло, – стоит пустой стул. Кто-то объясняет, что папа обеспечивает безопасность в мире, чтобы это не пришлось делать детям.

– В этом что-то есть, – сказал Кравиц. – Вы оставите свой след в истории. Господи, а ведь все говорят, что американский век закончился. Мы покажем недоброжелателям, да и всему миру, что американскому веку еще очень долго до конца. Клянусь Богом, мне кажется, это только начало.

Джеймс Бейкер наблюдал за тем, как Буш принимает решение о видеовойне. Если президент пойдет на это, его госсекретарь должен будет принять решение: оказаться на передовой или спрятаться подальше. Его главный приоритет – убедиться, что мир знает, что он имеет к этому такое же малое отношение, как и к выбору Дэна Куэйла.

– Что, если СМИ сделают с нами то же самое, что они сделали во Вьетнаме? – спросил он.

– Надо, чтобы война была короткой, – сказал Кравиц. – У меня есть несколько теорий о власти прессы и обращении с ней. Суть в том, что пресса пишет только то, что ей говорят[112]. Если говорить ей в основном то, что вы хотите, чтобы она услышала, то именно это она и будет транслировать. Это не вопрос цензуры или недопущения их к источникам. Если вы будете двигаться быстро, то вы и будете единственным источником.

– Болезненная правда, – продолжал Кравиц, – заключается в том, что если бы война во Вьетнаме продлилась месяц, власть получила бы полную поддержку СМИ.

Я не хочу приводить абсурдный пример, но представьте себе Супербоул. Теперь представьте, что у него нет четвертой четверти. И вообще нет никакого конца. Никто не знает, когда закончится игра и закончится ли вообще. Они играют весь день. Потом всю ночь. Следующий день, следующий вечер, всю неделю. Все больше и больше игроков с обеих сторон получают травмы. Вперед выходит одна команда. Потом другая. Ограничения по времени нет. Нет максимального результата. Они просто продолжают продираться сквозь грязь. Весь первоначальный состав выбыл, покалечившись. Теперь калечатся запасные. И запасные запасных. Тренеры хватают с улицы парней, которые не хотят играть, и заставляют их выходить на поле. Они тоже становятся калеками. Там много грязи. Очень скоро Америка устанет от такого Супербоула.

Даже спортивные репортеры, которым платят за то, чтобы они были болельщиками, заскучают наблюдать за такой долгой игрой. От скуки они придумают вопросы: правильно ли, что страдает столько людей? Не пора ли прекратить игру? Зачем мы играем? Может быть, это игру следует запретить? У них нет никакого злого умысла. Им просто нечем больше заняться.

– Критики не убивали Вьетнам. Просто это был паршивый фильм, который слишком затянулся. Люди стали уходить с сеанса. А вот Вторая мировая война была отличным фильмом, идеальной историей, хорошо сыгранной, с хорошим темпом. Все хотели досмотреть ее до конца.

Президент что-то задумал. Он встал и принялся расхаживать, жестикулируя на ходу.

– Парни, я собираюсь раскрыть вам один секрет. В обычной ситуации я бы этого не сделал. Я бы унес тайну с собой в могилу. Но я думаю, что мы вчетвером зашли достаточно далеко, и я не думаю, что нас повесят по отдельности. Нас повесят всех вместе. Хотя нас вообще вряд ли будут вешать, ведь никто не понимает наших мотивов. Возможность стать лидерами. Шанс наконец-то вывести Америку из вьетнамского маразма. И показать миру, что мы – не покалеченный или связанный гигант, как бы это ни называли. Мы – не бумажный тигр.

– Вы только выслушайте меня. Гитлера должен сыграть Саддам Хусейн. Он мой друг. Я знаю, что это решение принимает директор по кастингу, – сострил президент, – и надеюсь, что ты не почувствуешь, что я наступаю тебе на пятки, Джон. Друзья ведь называют тебя Джоном? Так? Или Линком?

– Я согласен на Джона, господин президент.

– Можешь называть меня Джорджем, я не против. Если мы когда-нибудь пойдем с тобой по телочкам, сможешь называть меня Буши. Так, Джимми?

Когда президент был доволен собой, он начинал шутить. Но затем он вернулся к делу.

– Я пытаюсь сказать вам, что имел дело со всеми этими людьми. Моего опыта достаточно, чтобы судить, с кем можно вести дела, а с кем нет. Есть секреты, которых я не могу вам рассказать, но Саддам Хусейн, там, в Ираке, вполне может быть тем человеком, которого можно задействовать в этой истории с новым Гитлером[113].

– Мне нравится в Саддаме то, что он честно играет в игру. Он заключил сделку и, черт возьми, выполнил свою часть. И он не сливает информацию в прессу. Не то что эти иранские ублюдки. Они сливают информацию, а в мокрых штанах остаемся мы[114]. А когда он узнал, что мы помогаем Ирану противостоять ему, разве он удрал с позором? Нет. Он сразу же вернулся и знаете, что он сказал? Он сказал: «Эй, ребята, если вы решили так поступать, то давайте мне еще. Уравновесьте все, вы у меня в долгу». Понимаете теперь, почему мы можем иметь с ним дело? Мы можем сказать Саддаму Хусейну: «Как насчет вторжения в Кувейт? Ты будешь выглядеть героем для арабского мира, таким же великим, как Гитлер. У нас будет война, и пусть победит сильнейший». Он любит добрую драку.

Бигл, достаточно раскрепостившись с президентом, чтобы начать делиться своими ощущениями и видением, воодушевленно сказал:

– Я это вижу как множество низкотехнологичных видеозаписей высокотехнологичных операций. Например, ночные бомбардировки в инфракрасной съемке. С точки зрения образов одна вещь должна занимать абсолютно центральное место. Я уверен, что вы знаете – у меня был доступ к пленкам и видео Пентагона, даже к совершенно секретным материалам, и я хочу сказать за это спасибо, это помогло, очень помогло. У них есть такие умные бомбы, с лазерным наведением, с компьютерным наведением, они могут сбрасывать их на малюсенький пятачок – по крайней мере, так говорят. И я хочу снять, как одна из этих умных бомб летит прямо в дымоход Саддама. Она попадает прямо в дымоход, затем все здание как бы раздувается и – бум! Взрывается. Прямо у него в дымо– ходе.