Лариса Зверинская – Инженерный тупик 1991 (страница 49)

– Паспорт есть, а полиса нет, – пробормотал Алексей. – Очень вас прошу, позвоните моим родителям. Я заплачу. Телефон скажу.

Дышать ему было нечем.

– Говорите, я запишу и позвоню. Капельницу сейчас снимем, – сказала девушка и посмотрела с сочувствием. Надо же, не такой уж молодой, а звонить просит не жене, а родителям.

Потом Алексея на каталке долго везли куда-то по холодным тёмным коридорам, потом переложили на кровать и обвесили датчиками, и опять поставили капельницу. Он то приходил в себя, то впадал в забытьё. Боль в груди становилась слабее, но взамен пришли озноб и ужасная слабость.

Он так и не понял, сколько времени он пролежал в реанимации под капельницами, которые время от времени меняли. Пришёл врач, посмотрел на показания приборов, сказал, что состояние стабилизировалось и его переводят в общую палату.

Алексей вдруг осознал, что, несмотря на боль, эта палата реанимации оказалась для него самым лучшим и спокойным местом из всех тех, в которых ему за последние годы пришлось находиться.

Никто его здесь не знает, ни о чём его не спрашивают, ничего не требуют. Никому от него ничего не нужно. Заботятся, а от этого он вообще давно отвык. Неважно, что забота продиктована долгом и нежеланием портить статистику больницы лишней смертью.

– Доктор, а может, ещё рано в общую палату? – с надеждой спросил Алексей.

– Зачем вам лежать в реанимации? Понравилось, что ли? – удивился врач. – Обычно все, как получше становится, наоборот, просятся их отсюда перевести.

«Понравилось, – подумал Алексей. – Наверное, раненый зверь в норе, о которой никто не знает, так же себя чувствует: я здесь сейчас в безопасности, а дальше будь что будет».

Алексея перевезли в палату, где лежало ещё пятеро мужчин после инфарктов и инсультов. Постепенно до него стал доходить весь ужас его положения: он в России, без денег, без работы, даже без места жительства – ведь из родительской квартиры они со Светкой и детьми выписались, а у новой квартиры собственник – Света.

Одно хорошо – эта ведьма теперь ему уже не жена. Но в Штаты ему теперь не вернуться, посадят в американскую тюрьму до конца дней. Уж они с Джоном постараются.

Здесь, в России, он тоже в опасности. Вдруг по каким-то причинам возобновят расследование? Может, для него это было бы даже лучшим выходом. Посадят, отсидит за свои грехи, и станет легче.

Но здесь Татьяна права, не осталось никаких следов, доказать никто ничего не сможет. И всё равно давит этот груз, может, лучше было умереть от инфаркта? Все проблемы решились бы сами собой.

«Ни одной живой души на свете не осталось, кому бы я был нужен, – лёжа на продавленной кровати растравлял свою душу Алексей, – разве что мама и отец, да и они от меня отказались, наверное. Позвонила медсестра родителям или нет? Лучше бы не звонила, никого не хочу видеть».

Но мать утром пришла, посмотрела на него и стала плакать.

«Не буду ничего говорить, не хочу, пусть думает, что я ещё не соображаю толком ничего. Потом, завтра, когда-нибудь…» – думал Алексей. Маму ему было жалко, конечно, но преодолеть себя он не мог.

Мать посидела, пошла поговорила с врачом и вернулась немного успокоенная.

– Твой лечащий доктор уверяет, что состояние у тебя неплохое, поправишься обязательно, – сказала она. – Давай, сынок, приходи в себя, поешь хоть немного, я тебе кое-какую еду принесла, и сок вот на тумбочке оставляю. А еда в холодильнике, в коридоре. Я завтра обязательно приду.

Мама ушла, вытирая слёзы.

Алексей пролежал весь день, глядя в потолок. Мысли в голове крутились самые мрачные. Есть ему не хотелось совершенно, только соку немного попил.

Вечером, когда в коридоре раздался звон посуды, и санитарки начали развозить на громыхающих каталках ужин лежачим больным, он отвернулся к стене, чтобы ничего не видеть. Снова то ли впал в полузабытьё, то ли задремал.

Вдруг послышались чьи-то быстрые лёгкие шаги, и в палате прозвучал весёлый женский голос. «Вроде бы какой-то знакомый голос», – вяло подумал Алексей и прислушался.

– Сосед, проснись, к тебе жена пришла! – какой-то мужчина, видимо, ходячий сосед по палате, слегка потряс его за плечо.

«Как жена?! Нет! Не хочу! Она же улетела!» – и Алексей в панике, не открывая глаз, натянул на голову одеяло.

– Да не пугайте его, не жена, просто знакомая! – засмеялась женщина.

Алексей слегка приподнял над головой одеяло, как он посчитал – совершенно незаметно для окружающих. Нос уловил свежий запах клубники, и мгновенно всплыли воспоминания о детстве, о их даче в Пупышеве, где они с братом каждый июль до отвала объедались клубникой прямо с грядки.

Мама ругалась и требовала ягоды собирать и мыть, а уже потом есть, «хоть целыми тазиками – но за столом и чистыми руками». В Америке клубника продавалась круглый год, но она пахла слабо и как-то по-другому. Такой ароматной была только своя, выросшая на родных шести сотках.

Всё это за пару секунд пронеслось в голове у Алексея, и он неожиданно для самого себя быстро откинул одеяло и сел на кровати. Голова закружилась, и он ослеп. Июльское солнце, которое ещё и не собиралось клониться к закату – белые ночи, какой закат! – било изо всех сил в окна палаты. В его золотых жарких лучах перед Алексеем стояла…«Богиня солнца» – то ли подумал, то ли пробормотал он.

Видимо, всё-таки пробормотал, потому что богиня засмеялась и спросила:

– Не узнаёшь, что ли? Я вполне земная тётка, приехала на метро, а не с небес спустилась. Вроде даже и не очень изменилась за четыре года, во всяком случае, я сама себя так утешаю.

– Нина! – выдохнул Алексей, без сил откинулся на подушку и снова закрыл глаза.

– Ладно, не напрягайся особо, мне сказали, что ты никого видеть не хочешь и не ешь ничего, – сказала Нина. – Я на минутку, вот клубники у бабульки около выхода из метро купила, может, тебе захочется. Сейчас схожу ягоды помою и уйду.

– Нет! Стой! – ожил Алексей. – Это я от неожиданности… И солнце в глаза ударило… Посиди со мной, ну пожалуйста…

Нина взяла стул и села возле кровати. Алексей открыл глаза и стал любоваться. Живые тёмные глаза, чёрные слегка вьющиеся волосы и улыбающиеся яркие губы были те же. Платье с глубоким вырезом на высокой груди – в Нинкином любимом стиле, ещё и оборочки на рукавах. Фигура полная, но вроде бы похудела всё же немного за это время. И вся окутана запахом клубники.

– Мне говорить ещё трудно. Расскажи о себе что-нибудь, – попросил Алексей.

– Ну что рассказывать? – пожала плечами Нина. – Работаю по-прежнему в Смольном, в городской Администрации, теперь это так называется. Деньги платят регулярно, поэтому за место держусь, работы, правда, всегда много.

Если интересует – замуж не вышла, живем с дочкой вдвоём. Она в шестой класс перешла, сейчас у моих родителей в деревне до сентября, – сразу выложила все основные сведения Нина. Ну не умеет она крутить-вертеть вокруг да около, ну и ладно. Пусть сразу узнает, что она свободна, может, и не уедет больше в Америку.

– А как ты узнала, что я здесь? – спросил Алексей.

– Таня сказала. К ней несколько дней назад на работу зашла твоя бывшая, – Нина не захотела называть жену Алексея по имени, – и заявила, что вы развелись и она улетает навсегда в Штаты, и просит никогда её больше не беспокоить. Что-то в этом роде, я не очень поняла. Кто её когда-нибудь беспокоил-то? Ну так вот, она Татьяне как бы между прочим сказала, что ты упал на улице, а она ушла и не знает, что с тобой, может, и помер.

Танька забеспокоилась, нашла твой старый домашний телефон, позвонила. А там твоя мама сказала, что тебя с инфарктом вот сюда увезли, и ты валяешься, как бревно, и ни с кем не хочешь общаться. И вот я решила приехать, вдруг ты от неожиданности заговоришь. Как видишь, получилось! – улыбнулась Нина.

Алексей смотрел на неё и ни о чём не думал. Дышал клубникой, чувствовал, что вот теперь он спокоен, потому что он наконец в безопасности и не один. Почему? Неважно. Потом разберёмся.

Нина что-то ещё говорила, а Алексей просто слушал её такой знакомый голос и постепенно, очень постепенно возвращался в реальность.

Нинка ведёт себя так, как будто они вчера расстались, уходя с работы домой, и вот случилась такая неприятность – он попал в больницу, а она как сотрудница пришла его навестить и подбодрить.

Он бы очень хотел вычеркнуть из своей жизни эти последние четыре, нет, даже почти пять лет – всё, связанное с Женей и дальнейшими событиями: всю эту Америку, Свету, её Джона, да и детей, которых жена ухитрилась так против него настроить, что они, когда он приходил домой, закрывались в своей комнате и не выходили даже поздороваться.

А Нина? Что она знает про него?

– Нин, – остановил он её, – а тебе Таня про меня что говорила? Я ведь с ней виделся несколько дней назад, до того ещё, как в больницу попал. Она, наверное, тебе рассказывала про нашу встречу?

– Татьяна мне только сказала, что узнала про тебя что-то… – ответила Нина и на секунду задумалась. – Сейчас дословно передам: «характеризующее Алексея него жену не с самой лучшей стороны». И больше ничего. Сказала, что если ты захочешь, то сам расскажешь.

Но имей в виду, что я сейчас ничего не хочу слушать, ты болен, тебе плохо, ты должен успокоиться и, по крайней мере, встать на ноги. Потом поговорим, если ты решишь, что наши отношения будут как-то продолжаться. Я подожду, – серьёзно сказала Нина.