Лариса Зверинская – Инженерный тупик 1991 (страница 27)
Татьяна отнесла газету с комиксом домой, и они с мужем начали обсуждать эту странную информацию. Тринадцатилетний сын тёрся рядом, в разговоре не участвовал, но явно любопытствовал. Родители старались пощадить психику ребёнка, не комментировать всё это очень уж эмоционально.
Мальчишка, конечно, всё прекрасно понял. Послушал – послушал, и вдруг сказал:
– А я ещё в прошлом году на эту тему стих написал. Вот:
Родители помолчали, не зная, как на это выступление правильнее отреагировать. В семье не принято было вслух критиковать власть и подвергать сомнению её действия. Родители Татьяны и Андрея пережили сталинскую эпоху и до сих пор страшно боялись повторения этого ужаса.
Дед Татьяны, отец её мамы, считался зажиточным крестьянином: построил хороший дом, в хозяйстве был большой огород, а также корова Машка и коза Милька, поившие молоком четверых маленьких дочек.
Такое «благосостояние», требовавшее от семьи ежедневного тяжёлого крестьянского труда, не давало покоя некоторым односельчанам. Да к тому же бабушка ещё и цветы в палисаднике сажала, и клубнику выращивала. Семена и журналы она выписывала по почте, что уж совсем не укладывалось в понимание местных «жертв царского режима», распивавших целыми днями самогонку в своих полусгнивших избах.
И вот в двадцать седьмом году в селе свершился акт установления социальной справедливости: дед был арестован по доносу «бедного» односельчанина-пьяницы. Семью выгнали из дома, бабушка с детьми укрылась у родных.
В опустевший дом вселился «совет деревенской бедноты», им даже поставили телефон для связи с сельскими властями. Правда, телефон этот через день исчез, как и многие вещи, оставленные бывшими хозяевами. Видимо, всё это выгодно обменяли на рынке в Вологде на спиртное, о чём свидетельствовали непрекращающиеся пьянки и гулянки «сельских пролетариев».
Впоследствии деда расстреляли.
Его жена – бабушка Татьяны – с младшей четырёхлетней дочкой на руках бежала из деревни, бросив всё после того, как родственники сообщили ей, что завтра и её заберут, а дочку отправят в детдом.
Мама Татьяны помнила, как они ночью сидели на берегу реки, на камушке, и ждали парохода. Бабушка с ребёнком добралась до Ленинграда, где уже к тому времени как-то устроились её старшие дочери, мамины сёстры. Больше в родное село никто из них никогда уже не вернулся.
Много страданий пережила и семья Андрея, но все родственники даже через несколько десятилетий после разоблачения сталинского режима и вроде как наступления других времён, боялись об этом говорить. Вдруг всё вернётся?
С большим трудом Татьяне удалось вытянуть из тёти Андрея скупой рассказ о работе на лесозаготовках в Карелии, откуда она бежала перед самой войной. Молодая девушка потеряла в лагере глаз: поранила и занесла инфекцию, а медицинской помощи ей оказать не смогли.
Она несколько дней шла северными лесами и болотами, питалась сухарями, которые смогла заготовить в лагере за зиму. Когда каким-то чудом добралась до Ленинграда, то первое, что она сделала – купила себе искусственный глаз и вставила в пустую глазницу.
По её словам, в аптеках тогда можно было купить этот товар. Продавец даже подобрал ей нужный цвет, да так удачно, что впоследствии никто даже не догадывался, что это протез.
Потом тётя Лида долго служила домработницей в разных семьях, документов у неё никаких не было. И только когда вышла замуж, смогла как-то легализоваться в Ленинграде.
Поэтому родители всегда нервничали, когда их дети, выросшие в либеральном брежневском застое, даже просто рассказывали политические анекдоты, не говоря уже о более серьёзных вещах.
Приходилось беречь психику пожилых людей и «диссиден-ствовать» или в их отсутствии или шёпотом. Думали, что Стас ничего не слышит и не интересуется такими вещами, а он, оказывается, уже вырос.
– В общем, даже подросток понимает, что к чему в этом царстве-государстве, – нарушил молчание Андрей. – Только всё же непонятно, какой «Сатана там правит бал». Ты, Стас, не обсуждай это всё ни с кем, так, на всякий случай. Неизвестно, какая власть завтра в стране будет. Мы с мамой на режимных предприятиях работаем, дед – член партии. У нас на работе ничего пока не изменилось. Первый отдел с личными делами сотрудников никто не закрывал.
Татьяна решила газету отнести на работу, не оставлять дома. Вдруг Стасик найдёт её и потащит в школу, мало ли как к этому учителя отнесутся. Лучше не рисковать.
В институте за ночь ничего не изменилось. То же безвластие и неопределённость. Руководства по-прежнему на работе нет, что делать – непонятно.
С некоторым опозданием пришла Неля, и Татьяна удивилась произошедшей с ней перемене. Физиономия оживлённая, как и накануне, глаза сияют, но в них горит явно не пламень революции, а что-то другое.
Неля неохотно отвечала на расспросы о двухдневном стоянии на баррикадах, чувствовалось, что эта тема перестала её занимать. Интересно, а что, собственно, вытеснило из буйной Нелькиной головушки всю революционно-демократическую пыль?
Когда любопытствующие сотрудники наконец отстали от Нели и ушли на стенд, Татьяна спросила:
– Газета вчерашняя тебе нужна? Я принесла, хочешь – забирай, но с отдачей.
– Да фиг с ней, с газетой. Наплевать мне теперь на всю эту политику, без меня разберутся, – беззаботно ответила девушка.
– Да я уж вижу, что с тобой что-то произошло вчера. Надеюсь, хорошее? – поинтересовалась Татьяна.
Чувствовалось, что Нелька очень хочет чем-то поделиться. Она помолчала в сомнении, а потом всё-таки решилась:
– Тебе расскажу, только никому не говори. И советов мне никаких не надо, всё равно слушать не буду. Представляешь, я там, на баррикадах, познакомилась с одним человеком, и мы сегодняшнюю ночь вместе провели. Так хорошо мне никогда в жизни ещё не было, всё, всё хорошо было!
Неля немного помолчала, предаваясь приятным воспоминаниям.
– На площади он меня вчера ждал, обрадовался очень, когда я пришла. Мы и про баррикады все эти сразу забыли, пошли сразу с ним вместе куда-то по улицам. Не помню и куда. Говорили – говорили, он про свой институт рассказывал, я тоже про работу нашу что-то плела. Он младше меня, учится ещё. А потом целовались, он смеялся, что не умеет, а я говорю, я ещё хуже не умею. Тогда он предложил к нему домой пойти, там учиться удобнее будет, чем на улице. И мы пешком к нему пошли, а это далеко оказалось, шли и хохотали всю дорогу. Он иногородний, снимает комнату в коммуналке. И мы всю оставшуюся ночь всему учились. Во всяком случае, я училась, он, наверное, всё-таки что-то уже умел.
– Таня, я такой счастливой никогда ещё себя не чувствовала! – с воодушевлением завершила свой монолог Неля. – И мне всё равно, будут наши отношения продолжаться или нет, мне этого счастья навсегда хватит! Я уверена, что забеременела. А если мы и расстанемся, ничего, рожу ребёнка и буду его любить. Будет у меня смысл жизни, а то что за ерунда всё – программы на дурацких языках, работа, революция вот теперь…
Татьяна даже растерялась от этого потока признаний всегда замкнутой Нельки. И что сказать? Только порадоваться вместе!
– Неля, я так за тебя рада! Ты преобразилась просто, счастье на лице написано! Ты красавица, не бросит тебя никто, будь уверена, он же не дурак, такими девушками разбрасываться! А дальше-то как жить будете? Ну, в ближайшей перспективе? – спросила она.
– Сегодня пойду домой, возьму вещи кое-какие и к нему приеду, – решительно ответила Неля. – У него в комнате только диван, стол и два стула, на одном вся одежда лежит. На вешалке на двери верхняя одежда, на батарее полотенце. Всё. Это дом тридцатых годов постройки, там коридор метров пятьдесят длиной, в него двери комнат выходят, а в конце туалет и душевая, но она закрыта. Вроде там водогрейная колонка есть, но ключи надо брать у ответственного жильца, и не посреди ночи, естественно. Ещё кухня общая где-то есть, я её пока не видела. Да весь этот быт – ерунда! Ничего не хочу загадывать, будем жить здесь и сейчас, – заключила Неля.
– А баррикады? Он-то будет ещё туда ходить? – спросила Татьяна.
– Он пошёл сегодня утром, там же его товарищи остались, – ответила Неля. – Вечером встретимся, расскажет. А я решила на баррикады больше не ходить, настрой пропал после твоей статьи. Да и ребёнка теперь беречь надо.
Татьяна рассмеялась:
– Нель, ну какой ребёнок, ты в лучшем случае один день беременна! А может, и нет ещё ничего. Ты советов не хочешь слушать, но всё же скажу: не говори пока ничего своему парню про беременность, не любят этого они. Сразу вся романтика отношений пропадёт! А тебе ведь сейчас именно этого хочется. Через месяц-полтора определишься, тогда и скажешь. Но, конечно, поберечься в любом случае надо, не место девушкам на баррикадах ночами торчать.
Рабочий день потёк обычным порядком – тоскливо и бессмысленно. Татьяна время от времени поглядывала на Нелю, которая сидела за своим столом, уставившись в книгу. Вроде как страницы не перелистывает, интересно, чем она так зачиталась?
Татьяна подошла к Неле, заглянула через её плечо и рассмеялась. Заголовок обещал интереснейшее чтиво: «Глисты у домашних животных». Картинки тоже впечатляли – клубок белых червяков, похожих на длинные макароны, извилистые цепочки с отвратительными ворсинками и прочие красоты внутреннего мира кошечек и собачек.