Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга третья. Любовь и бессмертие (страница 25)

– Я знаю, детка. Иди к нам.

Я подвинулась, Катя села рядом, и я продолжала:

– Про детей я скажу Серёже только тогда, когда буду готова к новой форме наших отношений. И ещё. Стефан, мне нужна твоя помощь. Я безмерно признательна тебе за любовь к Кате и Максу, надеюсь, ты и младших будешь любить не меньше.

Ожидая его ответа, я взяла ладошку Кати, потянула к губам и стала целовать пальчики один за другим. Стефан думал.

– Сергей догадается, он увидит твой аппетит, – наконец произнёс он.

– Да, и с этим надо что-то делать! – рассмеялась я, обрадованная его согласием. – Пока Сергей не уедет, придётся кому-то другому изображать повышенный аппетит и кормить меня из клювика… ну-у, или придётся воровать еду из-под носа у Маши. Нас трое – один на… как это?.. на шухере, другой ворует, третий ест!

– Мама, откуда у тебя воровской жаргон? – захохотала Катя.

– Ой, Катя, совсем я от рук отбилась, мне за сегодня уже второй раз пеняют на неподобающее поведение! Но вернёмся к главному – главное, правильно распределить роли. Со мной понятно, я – третий, тот, кто ест. Вопрос – кто воровать будет?

– Стефан, конечно, у него руки большие, в них много войдёт! А я ребёнок, меня портить нельзя! – заявила Катя.

– Да? … Ты надеешься, что Маша его не заметит? Он собой полкухни занимает!

– А мы на него чёрный чулок наденем!

– Целиком или только на голову?

Катя залилась смехом, а Стефан захохотал в голос так, что на моей памяти случалось всего-то раза два.

– Мама… – задыхалась Катя, – целиком… мы Ма… Машу потеряем…раньше… времени…

– О чём так весело смеётесь? – нарушил наше уединение Паша.

– Стефан смешной анекдот рассказал, – ответила я и заторопилась: – Ну, мальчики, спокойной ночи. Пойду поцелую сына и спать.

– Маленькая, а анекдот? – обиженно спросил Павел.

– Паша, так Стефан же остался, Стефан и расскажет! – я помахала им рукой и направилась в кабинет.

Сергей и Максим работали за рабочим столом. На журнальном столике стояли пустые тарелки, чайные чашки и одинокий фужер с недопитым вином. Оба одновременно подняли на меня головы.

– Мама?

– Пришла поцеловать тебя, сынок, – я стремительно подошла и обняла его. – Добрых снов, милый.

– Добрых снов, мама.

– Серёжа, если тебе что-то надо из вещей, забери сейчас, пожалуйста.

– Да, Лида. Я не подумал. Благодарю.

Я впереди, он следом, мы молча поднялись в спальню. Я чувствовала его взгляд. Всегда любила, как он смотрит на меня, но сейчас чувствовала неловкость и едва не бежала от этого взгляда. И бежала не зря. Закрывая за собой дверь, Сергей повернул в замке ключ, сделал шаг ко мне и, овевая едва уловимым винным ароматом, хрипло выдохнул:

– Хочу тебя… Лидка, с ума схожу.

В глазах его тяжело плескалось вожделение.

– Серёжа, не надо, милый… не оскорбляй меня насилием. И себя не оскорбляй.

Он вновь шумно выдохнул и прижал мою голову к груди. Таким родным, таким привычным жестом. Я затихла, стараясь запомнить тяжесть его руки на затылке, запах и тепло его тела, биение сердца: звук, ритм – всё, что стремительно теряла навсегда.

Он справился с собой слишком скоро для меня, буркнул: «Прости», и ушёл в гардеробную.

Я присела к туалетному столику, сняла гребень, провела пальцем по верхушкам единиц и с горькой усмешкой подумала: «Чуть-чуть не дотянули до даты».

Освободив волосы от заколок, я расплела косички, потрясла головой, расправляя пряди, завязала их узлом и расслабилась, слепо уставившись в зеркало. «Не может… он с одной не может», – пронеслись в моей голове слова, произносимые разными голосами. Слова, наконец настигшие меня и ставшие моим настоящим, сказанные разными людьми с разными целями много лет назад. Перед глазами промелькнула череда лиц: старуха перед корчмой, Николай, Андрэ, Карина, ведунья из джунглей – каждый был послан предостеречь.

Я не видела, как подошёл Сергей, очнулась, когда он запустил в волосы пальцы. Наклонился, втянул в себя воздух и осторожно сжал пальцы в кулаки.

– Мне надо запомнить всё, что люблю, впитать в себя и увезти с собой, – прошептал он, за нас двоих озвучив общую потребность – запомнить и сохранить в памяти всё, что можно.

Разжав кулаки, он принялся перебирать пряди моих волос, словно невзначай прикасаясь то к мочкам ушей, то скользя пальцами по шее. Я закрыла глаза, запоминания ощущения.

И вновь слишком скоро для меня он убрал руки и сказал:

– Доброй ночи, Девочка. Прости меня.

– Доброй ночи, Серёжа.

Взяв сумку, он вышел из спальни, а я вновь собрала волосы в узел и пошла в душ.

Тёплые струи, как всегда, смыли запрет на выражение эмоций. Я плакала молча, без рыданий, смешивая боль поражения со струйками воды. «Я верила в любовь, а на деле банально не выдержала конкуренции. Вне конкуренции была только одна – дерзкая красивая Карина, а я… я одна из многих… у меня есть почётное звание жены, я мать его детей… но и в этом звании я вряд ли единственная. Ширма! Вот моё определение. Я – ширма, за которой он прятал сексуальную распущенность. Ширма… до чего же мерзкое определение… А ведь эта дама из торгового центра очень похожа на Карину… такая же тонкая, высокая, темноволосая, на высоких каблуках, с яркой помадой на губах… его любимый тип…»

Катя была уже в кровати, когда я вышла из ванной.

– Мама, я душ у себя приняла, – сообщила она и спросила: – Ты с какой стороны ляжешь?

– Выбирай, Котёнок, где тебе удобнее, – отмахнулась я и прошла в гардеробную; нашла в ящике с новым бельём упаковку с ночной сорочкой, купленную на всякий случай… ах нет!.. подаренную Катей, кажется, на какой-то Новый год. Сорочка оказалась распашонистой, кружевной, коротенькой и едва державшейся на тоненьких бретельках, не сорочка, а сплошной секс-призыв. Ну да другой не было, разве что Серёжину футболку надеть.

– Максим наказал, чтобы я не приставала к тебе с вопросами, – полувопросительно уведомила Катя.

– А тебе хочется приставать?

– Да. У меня один главный вопрос и один не очень.

– И с какого начнём? – укладываясь в кровать, спросила я.

– С главного, – Катя переместилась ближе ко мне, уткнулась любом в моё плечо и затихла. – Начнём? – легонько боднула она меня через время и, помолчав ещё немного, задала свой главный вопрос: – Ты хоть какую-нибудь вероятность допускаешь, что вы с папой когда-нибудь будете вместе? – и вновь затихла, даже дышать перестала.

«Всё тот же вопрос, – устало подумала я. – Как ответить тебе, девочка? Сказать как есть, значит, отнять надежду, а это сейчас единственное, что тебя поддерживает. Солгать? Я не хочу лгать».

– Чтобы я и твой папа вновь были вместе… – осторожно начала я, – для этого моя любовь должна стать больше, чем моё желание быть единственной. А так любить я ещё не умею.

– Папа говорит, что ты и есть его единственная, просто он совершил ошибку.

«Да-да, совершил ошибку длиною в четыре года! А сколько было ошибок менее, а возможно, и более продолжительных? – спросила я про себя. – Ошибка! Одна и та же, систематически повторяемая ошибка перестаёт быть ошибкой и становится образом жизни!»

Катя приподняла голову и пытливо наблюдала за моим лицом.

– Папа говорил со мной откровенно, – сказала она, – я знаю, какую жизнь он вёл до тебя, и про его обещание хранить тебе верность, знаю.

– В таком случае… – я повернулась к ней и оперлась головой на руку, согнутую в локте, – в таком случае, Катя, ты должна понимать, что…

– Понимаю! И даже знаю, о чём ты думаешь! – прервала она и порывисто села. – Что-нибудь вроде: «Действие, совершённое однажды, можно считать ошибкой, но совершаемое неоднократно – суть есть сознательный выбор!»

Я улыбнулась – весьма точно перефразировав мою мысль, Катя и слова подобрала, присущие моему лексикону, и несколько карикатурно, но довольно точно воспроизвела мой тон.

– Что, попала? – усмехнулась она, глаза её сухо блеснули, и она пошла в наступление: – Только зачем ты отождествляешь образ жизни папы до тебя и образ жизни при тебе? Ты даже мысли не допускаешь, что он мог измениться! Ты не даёшь ему шанса! А между тем любишь рассуждать о всесильной женской энергии! «Каким женщина видит мужчину, таким тот и будет с нею», – вновь передразнила она меня.

– Катя, ты меня обвиняешь в том, что случилось? Меня? Это я создала реальность с изменой?.. Детка, все эти годы я верила, что между мною и твоим отцом любовь, я доверяла ему! Я не обращала внимания на предупреждения людей, считая их отравителями, а их предупреждения предубеждениями против твоего отца!

Катя сузила глаза, совсем как Сергей, когда он встречает сопротивление, и запальчиво выкрикнула:

– Ты в этом уверенна? А как же ещё одно твоё любимое изречение: «Всё, что мы имеем, есть результат нашего выбора»? Вспомни хотя бы про эффект наблюдателя!

Словно молния полыхнула у меня перед глазами. Эффект наблюдателя. Даже пассивно наблюдая за объектом, мы его изменяем. Я осторожно, будто боясь себя расплескать, легла на спину и уставилась в потолок. «А ведь она права! Конечно, Катя готова приводить любые аргументы, даже полную чушь, лишь бы защитить отца, но в главном она права – я всего лишь внешне сопротивлялась мнению «отравителей». Глубоко внутри себя я ждала часа икс. Ждала. Потому что знаю – у меня нет права на любовь, и я недостаточно хороша, чтобы быть единственной! – я почувствовала усталость, мои семьдесят семь лет земной жизни камнем легли мне на грудь. – Да, Катя права. Мы оба сформировали нашу реальность и в равной степени несём ответственность за случившееся – Сергей, не желающий разобраться в мотивах своего пристрастия к беспорядочным связям, и я, пребывающая в состоянии женской ущербности и перманентной готовности стать жертвой».