Лариса Соболева – Желтые розы для актрисы (СИ) (страница 51)
Иннокентий упал во второе кресло и приготовился слушать, подперев кулаком скулу. А Никита, поставив кружку на столик рядом, сосредоточился на воспоминаниях, выдавал он их короткими предложениями:
– Катрин привезла в центр Тамила, как я понял…
– Ты правильно понял, дальше.
– Гела была первоклассным терапевтом. Она по симптомам определила, к каким врачам нужно отвести Катрин. Кроме щитовидки, еще были заболевания, Гела сама контролировала диагнозы с анализами. Катрин диагностику прошла полную, лавочка-то частная, клиента там не отпустят, пока не выпотрошат…
– Без отступлений.
– Гела узнала про Катрин и Роба такое, что они оба «были у нее в руках и что теперь он (Роб) будет выполнять все, что она ему скажет»! – процитировал дословно Никита. – Но не сказала Вике, что именно узнала. Однако радовалась.
После паузы, переварив не первый раз этот впечатляющий рассказ, Иннокентий снова задумался, через паузу проговорил вслух:
– Ничего не приходит в голову! Что же это за такое? Если рассуждать логически, то именно в медицинском центре Геле попалось что-то… э… компрометирующее. А у тебя идеи есть – что можно узнать в клинике, после чего люди оказываются в руках мошенника?
– Болезнь? – пожал плечами молодой человек.
– Болезнь… Болезнь… – закатил глаза к потолку Иннокентий. – Разве болезнью шантажируют? Что-то не припоминаю подобных явлений…
– Ну, если шантажируют отсутствием болезни, то все возможно. У отца была больная, уверявшая, будто смертельно больна, мастерски имитировала симптомы, чтобы вокруг все крутились. Естественно, была разоблачена моим отцом. Так что, думаю, и самой болезнью шантаж возможен, надо узнать, какой именно. Сейчас открыто много новых заболеваний, о которых до недавнего времени человечество понятия не имело.
– Зато теперь я на сто процентов уверен: Гела шантажировала либо мать Роба, либо его самого, а может, обоих разом.
– Его, скорей всего, потому что у него есть бабки. А Гела хотела бабок, как показала Вика под сильной мухой.
Закинув руки за голову и вытянув вперед ноги, Иннокентий хохотнул, потом объяснил причину смешка:
– Я первый раз в тупике! Всегда понимаю направление – что и где искать, хотя бы примерно! Тут абсолютно по нулям! Слушай, твой отец врач, позвони ему.
Это была неплохая идея, Никита достал трубку:
– Если только отец не занят. Обычно, когда он на работе, ему трудно дозвониться… Алло, папа? У нас проблема, нужна твоя консультация…
Объяснив довольно лаконично тупиковую ситуацию, он положил смартфон на столик поближе к Иннокентию, чтобы и тот слышал отца:
– О боже, Никита, я так сразу не могу сказать. Медицинскую карту надо посмотреть той женщины, думаю, тогда картина и станет ясной.
– Папа, а как получить карту? Нам же ее не дадут, так?
– Правоохранительным органам дадут. Найдите того, кто работает официально… Но! Карту должен смотреть профессиональный эксперт, медик по образованию. Надеюсь, это понятно?
– Ты, например… а?
– У меня нет времени на твои игрушки. Все, пока, сын.
Послышались короткие гудки, знаменующие о том, что у папы работа серьезная, а сын его отвлекает пустяками. Никита нисколько не обиделся, забрал со столика трубку, положил ее в нагрудный карман рубашки, затем перевел взгляд на Иннокентия, мол, какие будут указания? А тот нежданно-негаданно посветлел:
– И я знаю, кто нам поможет!
Вениамина Ивановича, как ни странно, не отправили на пенсию – проблема в кадрах, высокопрофессиональных кадрах, а их не хватает. Он действующий следователь и дорожит отношением к нему, поэтому, выслушав Иннокентия, согласия сразу не дал, но обещал подумать. Чем взять старикана? Только ответственностью, мол, красивая и талантливая девушка живет под охраной, а как показывает практика, охрана не всегда спасает от убийства. И вопль: помогите!
– Теперь пусть думает, – сказал Иннокентий Никите.
– Считаешь, согласится?
– Он из могикан, у него долг – дело чести, а ради чести можно умереть.
– У тебя ведь шеф всесильный, – заметил Никита.
– К шефу я обращался уже несколько раз, как он выразился, по пустякам, начинаю элементарно раздражать его. Деньги, и побольше, – хорошо, но желательно поменьше шевелиться, поэтому обращаюсь к нему, когда это действительно необходимо.
– А не хило самому агентство открыть и стать главой? Я бы в твою контору перешел, у тебя есть… искра, что ли. Тебе охотно веришь.
– Не так-то это просто, – вздохнул Иннокентий, выдав тем самым свои тайные замыслы. – Мой шеф облеплен такими связями… без этого ты мало чего стоишь, а частнику иной раз приходится нарушать закон. Крыша нужна надежная, усек? Можешь остаться здесь, а я поехал к Тамиле, с ней мне лучше одному…
Саша оставила Алексея в гримерке, спустилась в зал и поискала глазами, где бы ей присесть. Мест полно, но, когда тебя со всех сторон шибает отрицательная энергия, посылаемая любимыми коллегами, хочется устроиться рядом с хорошим человеком. О, Окташа! Он махал ей, и Саша поспешила к нему, но едва не столкнулась с Люсей,
– Боярова! На тебя пятнадцать докладных.
– Пятнадцать?! Почему так много?
– Потому! Логинов! – Люся обошла ее и указала пальцем на молодого актера. – А на тебя семнадцать докладных! Оборзели все, никакой дисциплины.
Саша села в кресло рядом с Окташей, он ее успокоил:
– Главное, эти докладные – так, для проформы, чтобы нужность свою показать. Господи, кому они нужны, кроме Люськи? Не переживай.
Между тем в зрительном зале собралась вся труппа, все цеха – костюмерный, реквизиторский, осветительный, бутафорский… да все службы! Но то, что притопали представители администрации, полная неожиданность.
– Этим-то что надо? – недоумевал Окташа. – Главари нашего города обычно посещают театр на открытие и закрытие сезона. А рожи-то… Кто-то умер, и нас хотят пригласить на богатые поминки?
Начал собрание директор с докладных, которые показывают предельно низкий уровень дисциплины: опоздания на работу и даже (о, ужас!) на сцену, в результате чего артисты сметают и ломают декорации (это про Сашу). Небрежное отношение к спектаклям (без объяснений – в чем небрежность)… И надо было видеть пылающее лицо Люси с чувством исполненного долга.
После директора взял слово заместитель мэра (второй или четвертый, их много, всех не запомнишь), он говорил о неблагополучии в театральной среде. Софиты падают, лестницы подпиливают, полиция завела уголовное дело, атмосфера враждебная, нередки аморальные отношения, массовое пьянство – банкеты, что ли, имел в виду? И последнее: нужно что-то менять. Следующей выскочила заслуженная артистка, свела брови страдальческим домиком на лбу и била себя кулачком в грудь, внушая поставленным голосом:
– Да, у нас неблагополучная атмосфера, которая влияет на качество спектаклей. Геннадий Петрович распустил актерский состав, он нетребователен, слишком мягок. А театр – это…
– Концлагерь, – подсказал с места Октавий Михайлович, Саша его слегка толкнула, дескать, не стоит лезть на рожон. В ответ он шепнул ей: – Да мне все равно каждый день говорят, что на пенсию пора. Новая метла обязательно выгонит.
– Выгонят? – ужаснулась Саша. – А кто играть тут будет?
– Октавий, прекрати паясничать! – воскликнула заслуженная гневно. – Возможно, Геннадий Петрович слишком долго у руля, поэтому не чувствует процессов, не идет за временем…
Один за другим единым блоком выступили несколько актеров, страстные обвинения сыпались на голову главного, словно он монстр, маньяк и вселенское зло. Мол, в театре труппа большая, а играют всего две актрисы – это возмутительно! Еще надо подумать – почему только они играют (намек на интим). И главное – дайте дорогу молодым творческим силам, новому мироощущению! Все сводилось к единому камланию: в труппе есть новое дыхание – Пуншин!
– Что за судилище? – обалдела Саша. – Что происходит?
– Не видишь? – хмурился Октавий. – Главного снимают. Теперь понимаешь, для чего пишутся пачками докладные? Их копят, чтобы в час X выложить доказательства на стол о неблагополучии в театре. Главное, не проступок, проступки как раз пустяковые, главное – количество.
– Как! Снимают?! С ума сошли!
– Паскудство знаешь в чем? Кучка бездарных горлопанов победит, в наше время гаденыши всегда побеждают. Они всех уже обработали, включая главарей города. Это наш конец.
И тут впервые Саша другими глазами посмотрела на все, что ее окружает, – сплошные иллюзии. Люся со своими докладными и бешеной ответственностью. Туповатый директор, имеющий понятие об искусстве, как швея о работе космонавта, стало быть, занимающий стул в кабинете не по праву. Полупрофессиональная труппа – это вообще труба. А еще претензии ко всему свету, амбиции, интриги, сплетни, даже попытки Сашу прикончить – кто-то свои иллюзии пытается внедрить в жизнь таким агрессивным путем. Но иллюзии – это не мечта, которая заставляет прилагать усилия и знания, чтобы шаг за шагом построить реальность; иллюзии – это пустоты в камуфляже из слов, одних слов и обещаний, которые даже необязательно выполнять, но именно обещания привлекают людей слабых и глупых.
Но вот со своего места встал главреж, оперся спиной и руками о сцену, ничего не говорил. Он держал паузу, как держат ее хорошие артисты в ключевом моменте спектакля, а во время оной смотрел на лица труппы. Все молчали, не поднимая глаз, в театре царила изнуряющая тишина. Геннадий Петрович стоял, словно герой перед казнью, и Саше он, маленький и смешной человечек, неожиданно показался большим, сильным и красивым, таким он становился и во время репетиций. Она замерла, не дыша, когда он заговорил спокойно и взвешенно, но коротко: