Лариса Шушунова – Cмотрители Пустыни (страница 2)
Он подвигал шеей, как в индийском танце, пытаясь вправить позвонки, завёл машину и надавил на газ. Проехав несколько сотен метров и почти убедив себя, что всё – чистая физика, он заметил, что в зеркале заднего вида мелькнуло что-то белое. Невольно приподнялся, пытаясь разглядеть это «что-то»…
Медленно, словно проявляясь на фотографии, в зеркале возникло лицо пожилой казашки в белом платке: смугло-коричневое, скуластое, словно выточенное из потемневшего дерева. Тёмные узкие глаза, плотно сжатые губы… Она сидела на заднем сидении, как будто и была там, и молча смотрела на него. И покачивалась… Туда-сюда, в такт этому самому скрипу. Скрип-скрип. Скрип-скрип.
Из горла вырвался хриплый крик. Руки, лежащие на руле дёрнулись, машина вильнула, и это непроизвольное движение прогнало мираж. На заднем сидении валялась только его скомканная коричневая куртка (на случай ночного холода, частого гостя даже летом в пустыне).
«Смотри, – он стиснул зубы. – Машину тряхнуло, позвонки встали на место, и всё прошло. Значит, проблема в кровотоке»
И тогда он услышал голос. Тихий, словно песок, сыплющийся по сухому листу металлического жёлоба, ласковый и леденящий. Он звучал прямо у него в ухе, и чей-то шёпот – сухой, жаркий, пахнущий пылью, полынью и тлением – зашевелил волосы на его голове, коснулся ноздрей и щёк, покрытых щетиной:
«Не бойся нас, джигит… Мы так устали ждать. Тысячи лет мы спим в песках, просыпаясь лишь для того, чтобы утолить жажду. Твой страх и твоя страсть сладки, точно нектар в цветке мака. Дай нам напиться, и мы подарим тебе блаженство, о котором ты и не мечтал»
Второй голос, чуть глубже, бархатный, низкий и грудной, пропитанный негой сладострастия, прошелестел у другого уха, и тонкие, невесомые пальцы коснулись его шеи, чуть сжали в объятиях, провели по его груди:
«Один в большой железной клетке… Сколько в тебе соков, джигит? Надолго ли хватит? Хватит ли на всех нас? Как бы я хотела выпить эту силу! Я пила бы тебя медленно, смакуя каждый глоток».
Третий, высокий и нежный, засмеялся, и смех был подобен звону серебряного колокольчика. Чьи-то невесомые губы коснулись его виска, а рука скользнула ниже пояса, вызывая судорожную волну, предательскую реакцию тела.
«Ой, смотрите-ка, сестрёнки, он уже готов! Чувствуешь, как по нему пробежало? Он ещё боится, но тело уже хочет! Оно знает, для чего создано… Чур, я первая! Хочешь прикоснуться к моим упругим бёдрам? Мы можем быть такими разными… Прохладными, точно глина, по которой бежит ручей, горячими, точно песок. Мы можем принять любой облик твоих грёз».
Артем застонал, прикусил губу: сквозь ужас пробивалась, нарастала, накатывала, смывая остатки страха, волна неконтролируемого жгучего желания. Увидеть их, прикоснуться к их плоти, вдохнуть их дурманящий запах!
Он резко ударил по тормозам. «Волгу» занесло, развернуло и бросило поперёк пустой дороги в облаке рыжей, удушливой пыли. Задыхаясь, он распахнул дверь и вышел. Волна жара пёрла от земли и отовсюду. Высоко в небе, словно подвешенный на невидимую нить, парил одинокий орёл. Неподвижный и равнодушный Наблюдатель Пустыни.
– Где вы?! – Прохрипел он, обращаясь к выжженной равнине. – Покажитесь!
Ветер поднялся внезапно, словно из-под земли, закрутил перед ним клубы пыли и песка. И внезапно в них проступили три женских фигуры. Их тела, тонкие, гибкие, невесомые, словно сотканные из воздушных струй, изгибались в прихотливом восточном танце, кожа отливала тёплым золотом заката. Лица были безупречны – высокие скулы, благородно изогнутые, полные губы, а глаза – миндалевидные, тёмные, бездонные, как самая глубокая ночь.
Он пошёл к ним, тяжело переставляя вязнущие в песке ноги, протягивая руки, жаждая прикоснуться к этой нежной плоти, вдохнуть дурманящий аромат чего-то необъяснимо влекущего…
И в этот момент новый порыв ветра швырнул в него песком, ослепив, забив рот и нос. Он зажмурился, закашлялся, отплёвываясь горькой, едкой пылью.
Когда он снова открыл глаза, то увидел молчаливого Хозяина Пустыни.
Нет, не бесплотного духа.
Перед ним, распластав свои мощные лапы с длинными когтями, замер варан. Огромная ящерица, пёстрый крокодил пустыни. Его голова была чуть приподнята, а немигающий жёлтый глаз с вертикальным зрачком смотрел в упор на Артёма.
В голове всплыл старый рассказ отца, услышанный в детстве: «…слюна ядовита… Не делай резких движений, не пугай…»
Они замерли друг против друга – человек и современник динозавров. В неподвижном взгляде рептилии застыло выражение, которое говорило красноречивее любых слов: «Твоя жизнь – один вдох в этом вечном дыхании песков, ты лишь временная помеха. А я помню волны древних морей, ушедших с этой земли. Я видел, как рождались и умирали барханы. И я буду лежать на этом песке, когда от тебя не останется даже пыли».
Артём затаил дыхание, чувствуя, как по спине буквально снуют полчища огромных муравьёв – уже не от сверхъестественного ужаса, а вполне реального. Он медленно, почти не двигаясь, начал отступление. К машине, бочком, пятясь к обочине.
Ящер не шелохнулся. Он равнодушно следил за каждым движением двуногого, давая понять, что лишь позволяет ему уйти.
И только когда Артём, споткнувшись, почти упал на открытую дверцу «Волги», песчаный крокодил сорвался с места и рванул прочь, стремительный и неожиданно грациозный, мелькнув жёлто-коричневым зигзагом и растворившись в песках.
Артём тяжело рухнул на сиденье, захлопнув дверь.
Ветер всё так же гнал по краю дороги перекати-поле – сухое, колючее и мёртвое, будто вырвавшееся из самого сердца марева.
Глава 3.
Он мчался, слепо вглядываясь в бесконечную ленту асфальта, заставляя себя думать о счетах, о долгах, настойчиво вызывая перед внутренним взором круглое, в очках, лицо банковского менеджера. «Следующий платёж, Артем Викторович, критический. Без отсрочек».
Мысли путались, цифры превращались в песчинки, сыплющиеся сквозь пальцы…
Что это было? Нет, не варан, конечно, нет… С ящером всё более менее просто и ясно. Но эта потеря контроля, несмотря на страх, это всепоглощающее жгучее желание раствориться, отдаться без остатка… «Кому? – Мысленно стукнув себя по темени. – Призракам? Миражам?!»
Но эти девы, их шёпот, струящийся по венам огненным ядом… Как они прекрасны…
Взгляд упал на фотографию, прикреплённую к козырьку. Юля и мальчишки смотрели на него с теми же улыбками, но теперь Артёму виделось какое-то новое выражение в их взглядах – немой укор, что ли…
Он отцепил фотографию и сунул в бардачок. Он ожидал, что сейчас на него обрушится лавина вины. Но пришло иное: странное, безразличное спокойствие. «Я просто биологический механизм за рулём, везущая груз из точки А в точку Б».
На обочине мелькнул дорожный знак, почти полностью залепленный пылью:
«ЗАПРАВКА. 5 КМ. ХОЛОДНАЯ ВОДА».
Артём почти физически ощутил вкус этой воды – какой она бывает в такой глубинке: мутной, с привкусом железа и резины от шланга…
Вот и заправка: две ржавые бензиновые колонки. На одной угадывался полустёртый сине-белый логотип «КМГ», на другой счётчик навсегда замер на числе 128,7…». Когда ей последний раз пользовались? При коммунистах, наверное. На низком глинобитном домике с плоской крышей красовалась вывеска «ЧАЙХАНА», затянутая слоем пыли так, что читалось только «ХАНА». Да уж…
Рядом стоял старенький «КамАЗ» с кабиной, чей цвет уже почти не отличался от цвета окружающей пыли.
Артем выключил двигатель. Тишина после гула мотора казалась какой-то неестественной. Скрип… Он вздрогнул, оглянулся, но тут же до него дошло: на этот раз песок под его собственными ногами.
Возле ржавой колонки, на расшатанной скамейке спал пожилой узбек в выцветшей тюбетейке. Над ним в тяжёлом, неподвижном воздухе вился рой мух. Они садились ему на веки, откровенно ползали по щекам, а он лишь время от времени безучастно подёргивал бровями, не просыпаясь. Из приоткрытой двери чайханы доносилось едва слышное бормотание телевизора. Эта картина была настолько мирной и обыденной, так не вязалась с недавно пережитым ужасом.
Артём заправился, расплатился наличными с резко проснувшимся хозяином, и купил две нагретые солнцем бутылки той самой местной воды. Она оказалась даже теплее, чем в его бутылке. Хозяин неторопливо засунул деньги в карман своих выцветших штанов.
Желудок протестующе заворчал, и Артём вдруг осознал, что не ел с самого утра. Он вошёл под навес чайханы, окунулся в полумрак и относительную прохладу глиняных стен. Пахло дымом, жареным луком, бараниной, из дальнего угла доносилось бормотание телевизора.
За стойкой дремала полная женщина в цветастом платье.
– Две самсы, – произнёс Артём. – И чаю, пожалуйста.
Через пару минут перед ним на липкой клеёнке стояла тарелка с двумя золотистыми пирожками и пиала с дымящимся чёрным чаем.
Он надкусил пирожок и запил обжигающим чаем с запахом дымка и степных трав. Горячий жир тёк по губам, пищевод горел от специй, но он ел торопливо, жадно, словно пытаясь заземлить весь этот адский кошмар вкусом сочного мяса, лука, и мягкого, хотя и плохо пропечённого дрожжевого теста…
В раскалённом небе всё так же неподвижно висел орёл. «А что, если тот же самый, что и там? – Мелькнула вдруг нелепая мысль. – «Ну да, а то мало в степи орлов» – отозвался здравый смысл.