Лариса Шушунова – Cмотрители Пустыни (страница 1)
Лариса Шушунова
Cмотрители Пустыни
Глава 1.
Федеральная трасса Е-13 – раскалённый конвейер, вмонтированный в ребристую плиту пустыни Аш-Далы. Лента асфальта дрожит в струящемся мареве; края её расплываются, сливаясь с сыпучими обочинами. А за ними начинается Она.
Едешь по такой дороге, и время превращается в ровный гул мотора, в шёпот горячего ветра, в щёлканье кассеты в допотопной магнитоле «Волги» ГАЗ-24. Едешь, и кажется: ты уже покойник, и твоя посмертная кара – вечно катить по адскому кругу. Лишь бегут, подскакивая, вдоль дороги, сухие шары перекати-поле, гонимые ветром, а на горизонте проступают силуэты гор Сакшытау, похожие на спины спящих великанов тонущие в бесцветном дрожащем Ничто, за которым и вовсе стирается грань между небом и землёй… Или в Нечто…
Артём ехал в Актобе или, по-русски, Актюбинск. Это был его последний шанс. Неудачный подряд, провальная сделка, долги, копившиеся со скоростью снежного кома, – всё это осталось в Алма-Ате, его родном городе, который он всё ещё называл, как привык с детства. Хотя Союз развалился, когда он был ребёнком, в душе он так и не принял этого.
Рука инстинктивно потянулась к фотографии, прищеплённой к солнцезащитному козырьку. Юля и мальчишки – двенадцатилетний Серёжка и четырёхлетний Тимур. Серёжка, совсем уже взрослый, держит в руках грамоту: «Победителю районной Олимпиады по истории».
Артём снова тряхнул головой, прогоняя накатившую слабость. В ушах стоял монотонный, одуряющий звон. Руки тяжело лежали на руле. Он пытался не смотреть на термометр, стрелка которого неумолимо ползла к красной зоне.
Густой обжигающий воздух врывался в салон через открытое боковое окно (кондиционер сдох ещё под Жезказганом), неся с собой запах горькой степной полыни и раскалённого песка. Время от времени в этот дорожный букет вплеталась сладковатая, тошнотворная струя, душок падали – суслика или лисицы, раздавленной на трассе. Язык прилип к нёбу, хотя он то и дело пригубливал тёплую воду из пластиковой бутылки, прислонённой к спинке пассажирского сидения. Но эти глотки не приносили облегчения, а лишь смывали ощущение песка на зубах.
Он включил магнитолу. Голос Фарруха Закирова, солиста узбекской группы «Ялла» заполнил салон, пробившись сквозь гудение мотора:
Артём подпевал, иногда сбиваясь с ритма. Простой мотив как будто пробил брешь в настоящем, и вот уже вместо серого полотна пустыни перед глазами поплыли другие картинки.
Детство. Небольшая квартира в Алма-Ате, где в одном дворе дружили, ссорились и мирились русские, казахи, узбеки, уйгуры, корейцы. Запах эчпочмаков и пряный дух корейской морковки из окон. И, конечно же, пьянящий, ни с чем не сравнимый аромат спелых яблок, которыми был знаменит их город… «Алма-Ата» – «Отец яблок». Все здесь свои, все родные. И эта песня узбекской группы про гостеприимный дух пустыни – город, рождённый героическим трудом большой страны, где он родился, казалась гимном этой стране. А теперь – похоронным маршем…
Были и другие воспоминания – смутные, тревожные. Город порой наполнялся напряжением, доносившимся с центральных улиц – гулом толпы, обрывками гневных криков на двух языках. Он помнил, как однажды вечером увидел в окно, как по их тихому двору куда-то бежали люди с растерянными и сердитыми лицами. Помнил бледное, встревоженное лицо своего отца, Виктора, инженера, который впервые почувствовал себя чужим в родном городе.
Именно тогда, в дни всеобщей тревоги, Артём впервые по-настоящему осознал, что папа у него – русский, а мама – наполовину казашка. И что эта простая, казалось бы, данность вдруг стала для кого-то очень важной. В их большом дворе, где все дружили, появилась невидимая трещина.
Он вздрогнул, чувствуя, что дорога начинает плыть: так ведь и уснуть за рулём можно!
Пейзаж за окном не менялся уже сутки: пески, поросшие верблюжьей колючкой, изредка – пучки седого ковыля и полыни. Искривлённые ветви саксаулов, похожие на рёбра ископаемых ящеров. Растительный мир низкорослый, прижатый, покорный… Белое солнце Пустыни – здесь не название советского блокбастера, а суровая данность. Оно карает небесным огнём за любую попытку бунта. Единственный вызов этой плоской бесконечности – одинокое веретено песчаного вихря, танцующее свой безумный танец над горизонтом…
Артём помнил, как его дед, Абылай-ака, из рода Жалайыры Старшего Жуза, чьи предки издревле кочевали по этим степям, приехал из аула и сказал, собрав во дворе всех соседей: «Я казах, а моя покойная жена, мать моих детей, русская. Я кости свои положу здесь, но не позволю, чтобы шакалы посеяли зерно раздора!» Авторитет деда, прошедшего войну и поднимавшего совхоз, признавали все – и встревоженные русские жители, и казахи-аксакалы, и заводилы из горячей молодёжи, уважавшие его боевое прошлое.
И волна действительно отхлынула от порога, обойдя стороной их район. Да и бежать по большому счёту было некуда: Россия оставалась далёкой родиной предков, а здесь был их настоящий и единственный дом.
Потом была школа, экзамены, армия и две попытки поступить на истфак –провалились. Несбывшаяся мечта трансформировалась в заставленные историческими романами книжные полки. И, возможно, поэтому ему так радостно было сознавать, что сын Серёжа не просто зубрит учебники, а с жадным огоньком в глазах читает про древние цивилизации, мифы, верования… Даже находит параллели у разных народов, молодец.
Внезапно песня захлебнулась, превратившись в шипение и треск, будто кто-то задушил певца и музыкантов пыльным мешком.
«Магнитола старая, – автоматически подумал Артем. – Жара. Аппаратура бесится».
Но сквозь нарастающий белый шум, похожий на морской прибой, стал пробиваться другой звук… Какое-то тихое, мерное, неестественно чёткое поскрипывание.
Звук был настолько явственным, что Артем впился взглядом в приборную панель, ища его источник среди стрелочек и лампочек. Вроде ничего и близко… Он вырубил магнитолу, но скрип стал даже отчётливее, навязчивее. И доносился уже откуда-то… сзади…
Его так и подбросило на сидении: «Груз!» Он резко ударил по тормозам, заглушил двигатель, толкнул дверь.
Ноги, затёкшие от долгого сидения, чуть не подкосились, он ухватился за перегретый, почти плавящийся корпус машины. «Вода попала в электронику? Да нет, откуда…»
Солнце палило, расстреливало всё живое в упор. Он обошёл машину, сунул ключ в замок багажника. Пластиковый контейнер стоял на месте, аккуратно пристёгнутый ремнями. Артём выдохнул.
В этом контейнере мирно спали в своих пенопластовых гнёздах датчики для комбайнов. Ценнейший груз, «серый импорт» из Китая. Без этих микросхем и проводочков уборочная техника вставала, а агрохолдинги теряли миллионы. Там, в Актюбинске, за них готовы заплатить наличными без лишних вопросов. Сумма в конверте купила бы его семье несколько месяцев передышки.
– Слава богу…
Поблизости расстилалась обширная низина, покрытая такыром – потрескавшейся глинистой коркой, которую солнце и ветер отполировали до блеска. Засохшая глина была изрезана глубокими трещинами на бесчисленные многоугольники, издали создавая иллюзию чешуи доисторического ящера. «Может, это она скрипит, сжимаясь от жары?» – отчаянно попытался найти логику его мозг.
Скрип был где-то рядом, но шёл он вовсе не из двигателя машины.
Артём медленно, будто преодолевая сопротивление, опустил крышку багажника. Медленно же обошёл машину, заглядывая под каждое колесо. Припав к земле, долго вглядывался в просвет под днищем. Ничего подозрительного.
Он размял и растёр затёкшую шею, плечи: проблемы с кровотоком, долго сидел в одном положении, к остеопату бы… Вроде потише стало.
Сел на водительское место, захлопнул дверь. В зеркале заднего вида дрожала в злом мареве пустая лента асфальта. Скрип, очень тихий, на грани слышимости, исходил из тёмных углов салона, из обшивки потолка, из-под резиновых ковров. Конечно, мираж. Атмосферное явление.
Если бы не одно обстоятельство: дедушка Абылай-ака говорил, что этот звук, напоминающий скрип песка под невидимыми подошвами, всегда слышится перед Их приходом.
Но где дедушка с его древними суевериями! А где он, Артём, бизнесмен, тридцать шесть лет, образование – среднее техническое…
Он повернул ключ зажигания, затем потянулся к бутылке с тёплой водой – смочить пересохшее горло; взгляд невольно скользнул по бардачку, куда он когда-то запихнул дедушкин дневник. Рука замерла на пол-пути.
Глава 2.
На пассажирском сидении лежали слепленные из песка, шарики. Идеально круглые, размером с крупную горошину. «Да сам же на подошвах нанёс! Просто, мужик, логику включи. Двадцать первый век!» Только ведь… Не забирался же он на пассажирское сидение с ногами!
Сомкнул веки и вновь распахнул глаза. Сиденье как сиденье, пустое. Из потёртого велюра, с сеткой-кармашком на спинке – он даже провёл по ней рукой, опустил пальцы внутрь, потеребил ткань обшивки.
Мираж, – он упрямо пытался загнать страх в рамки учебника физики за седьмой класс, – атмосферная рефракция. Свет преломляется в слоях воздуха разной плотности. В памяти всплыли картинки: караваны в пустыни, а над ними – висящие в небе корабли, воздушные замки… Да ещё и проблемы с шеей, кровоток.