Лариса Порхун – Шестое чувство. Сборник рассказов (страница 5)

Было до того обидно, что на глазах выступали горькие, злые слёзы, которых, разумеется, никто не должен был видеть. Особенно брат… Иначе мне бы сильно влетело, что и случалось уже неоднократно. Но я на него не в обиде. Ни в коем случае. Он, возможно, таким вот образом, пытался закалить меня, сделать сильнее… Тем более, что во всём свете кроме него, у меня никого родных на тот момент уже и не было. Только мы с ним вдвоём. Совсем одни друг у друга…

Вот брат, находясь со своими приятелями на заднем крылечке наглухо заколоченного пожарного выхода, и угостил меня однажды забористым портишком. Лёха тогда пребывал, судя по всему, в благодушном состоянии духа. Потому что подозвал меня, младшего брата на виду у своих корешей и тех шестёрок, что стояли на стрёме, украдкой дымя сигаретой в кулак, и протянул капроновый стаканчик, в котором плескалась бурая жидкость с отвратительным запахом. А затем, коротко приказал:

– Пей! Сопротивляться его воле было себе дороже, поэтому я вздохнул, воровато оглянулся по сторонам и, зажмурив глаза, молча выпил под смешки и сдержанное подбадривание Лёхиных приятелей.

И после этого всё! Противоядие было найдено! Буквально через несколько минут я впервые в жизни ощутил небывалую легкость, и даже прелесть бытия вообще и моего личного существования, в частности. Исчезла ноющая, безысходная тоска и тянущая куда-то вниз, заунывная, нескончаемая песнь проклятой, невидимой птицы, царапающей моё сердце. Можно было больше не мечтать о том, как я поднимусь на третий этаж, вылезу через чердачное окно на крышу и сделаю с неё решающий все проблемы, такой манящий шаг… Мне можно было теперь не умирать!

Я нашёл лекарство от всех недугов, проблем и невероятной сумятицы, которая творилась в моей голове. Никакого уныния, никаких упаднических настроений, никаких крамольных мыслей, никакого стонущего, душевного плача мрачно-угрюмой птицы, живущей внутри меня. А сели он даже вдруг и раздавался, я уже знал, как заставить её заткнуться.

В то время, пока разносилась по крови эта смердящая, но живительная влага, бодрящая и согревающая одновременно, всё во мне пришло в успокоение и гармонию, которой до этого момента у меня не было никогда в жизни. Я наконец-то примирился с собой и принял себя. А заодно и весь окружающий мир, который оказался совсем не таким гадким и мерзким, каким представлялся мне до этого. И это было такое счастье, равного которому я вспомнить не мог, как ни старался.

Думаю, что уже тогда я и стал алкоголиком. С самого первого раза. Моментально и окончательно. Так иногда бывает, будто на роду написано. Никакого сопротивления со стороны организма, никакого отвращения. Словно так и должно было быть…

А брат Лёха сел по малолетке через год, после того, как окончил девять классов. А затем так и пошёл по этапу. Где он сейчас – мне неизвестно. И без того редкие письма его в какой-то период перестали приходить вообще. Я тогда сразу после школы почти автоматически попал в университет, благодаря льготам, полагающимся детям-сиротам при поступлении.

А через два года почти также быстро оттуда вылетел. Так как полностью завалил сессию, потому что пил, не просыхая. Тогда я ещё, разумеется, об этом не догадывался, но к своим двадцати годам, я уже был вполне законченным хроником. Какое-то время мне удавалось совмещать и учёбу, и подработку, и весьма насыщенную личную жизнь, и спорт… Затем, в моей жизненной цепи стали образовываться более или менее заметные бреши. Собственных ресурсов уже не хватало. Сначала сопротивлялся и барахтался, как мог. Я кодировался, лечился, проходил бесконечные реабилитационные курсы… Я всё время пытался что-то делать, даже соглашался на всякую нетрадиционную ересь, в которую свято верила моя жена, таскавшая меня по бабкам и экстрасенсам… Но всё это, увы, с очень шатким и всегда временным успехом.

Я менял работы так часто, что трудовая моя через несколько лет стала напоминать экскурсионный путеводитель по краю. А потом… Потом я вдруг смертельно устал… И мне стало совершенно всё равно, что будет со мной, что ждёт мою семью. Признаться, я об этом и не думал совсем… Мне нужно было, чтобы утром, когда я только открываю глаза, у меня было не меньше двухсот грамм крепкого алкоголя. Эта первая доза необходима для того, чтобы я не умер от отвращения к самому себе и этому миру сразу. И чтобы были силы, хотя бы сползти со своей продавленной, вонючей тахты.

Я не раз пытался искать брата, но безуспешно. Последние следы его обнаруживались где-то в Иркутской области, там же, собственно, и терялись окончательно. После этого, во мне словно что-то оборвалось и умерло окончательно. Иногда, встречая рассвет в своей заброшенной и одинокой хибаре, я пытался восстановить в памяти те обрывочные воспоминания из детства.

Зима… Я с мамой и братом куда-то иду по глубокому снегу. Мне года три или четыре, наверное… На мне огромная, рыжая шапка, которую я почему-то очень хорошо помню. Может быть потому, что она мне сильно не нравилась. Она была большая и колючая. Эту шапку, вместе с другими вещами нам отдал кто-то из сердобольных соседей. Кроме того, нас часто с братом подкармливали, потому что жили мы настолько бедно, что без такой вот помощи, нам иной раз было бы совсем худо.

Ещё я помню, что мама опускается возле меня на колени, растирает мои холодные ладошки руками, смеётся и поправляет на голове лохматую шапку, которая мне велика. Память не сохранила мамино лицо, но зато я отлично помню то великолепное ощущение какого-то тепла и безопасности, когда мама вот так присаживалась на одном уровне со мной, заглядывала в глаза, что-то при этом говоря, ласково проводила по волосам своей мягкой ладонью и заново натягивала шапку на мою взъерошенную голову.

И тот день, пять с половиной лет назад, я тоже отлично помню. С тяжёлой от похмелья головой, я сидел рано утром в дешёвой забегаловке на автостанции и ждал автобус в райцентр, где согласно объявлению, которое я сорвал на днях со столба, набирались разнорабочие в какую-то строительную бригаду.

Работа мне была нужна просто позарез. В долг уже никто не давал, и в своём городке, где меня прекрасно знали, устроиться никуда не получалось.

Дело осложнялось ещё и тем, что заунывная, тянущая, душевная боль, оплакиваемая ожившей внутри невидимой птицей-вещуньей, никуда не делась. Она вернулась и с новой силой завела свою поминальную песнь. И даже огромными, всё возрастающими дозами алкоголя это заглушалось далеко не всегда…

В тот пасмурный, ноябрьский день, я допивал вторую кружку пива, смотрел в замызганное окно и вспоминал слова старой цыганки, с которой сидел рядом, пока ехал сюда в маршрутке. Она пару раз хмуро посмотрела на меня, а перед тем, как выйти, сказала:

– Повезло тебе, что у тебя такой сильный ангел-хранитель, иначе давно тебя б уже не было на этом свете… Затем вздохнула, покачала головой в цветастом платке, сказала несколько слов на своём языке и, не оглядываясь, вышла.

Тогда вспомнив это, я криво усмехнулся. Ну, конечно, ангел-хранитель у меня просто королевский… Ничего не скажешь… Вон, как одаривает, самому много, ищу с кем бы поделиться…

Стало противно и тошно так, что захотелось сплюнуть. Испугавшись, что сейчас снова услышу внутри себя замогильный вой и почувствую, как стонет и плачет сердце, я быстро допил своё пиво и вышел на улицу. Мне показалось, что я вижу на другой стороне привокзальной площади нужный номер автобуса и быстро направился туда.

Вдруг какая-то молодая женщина, бледная, уставшая, с какими-то узлами бросилась мне наперерез:

– Молодой человек! – заговорила она высоким голосом, преграждая мне путь, – Скажите, пожалуйста, вы не видели тут маленького мальчика в рыжей, лохматой шапке? Сынок это мой, отвернулась на секундочку, а он и потерялся…

Я оторопело смотрел на неё. Невысокая, худощавая, тёмные волосы торопливо уложены сзади в тяжёлый узел. Большие, выразительные глаза, тонкие черты лица… Но одета как-то… старомодно, что ли. Серая, длинная кофта грубой вязки, допотопный плащ, тяжёлые, словно мужские сапоги…

В ту же секунду мимо меня промчался на бешеной скорости КамАЗ. Я отшатнулся, с ужасом глядя ему вслед, а когда повернулся, никакой женщины не было в помине… Исчезла, растворилась в воздухе, словно и не было её никогда.

Ко мне подходили какие-то люди, спрашивали, не пострадал ли я… Ведь меня чудом только не зацепило, говорили мне… Как хорошо, что я задержался на тротуаре, а не стал сразу переходить дорогу, как собирался.

– Женщина, – сухой язык плохо слушался, – кто-нибудь видел женщину с двумя тюками, в кирзовых сапогах и старомодном плаще? – переводя взгляд с одного лица на другое, спрашивал я, – она искала мальчика в рыжей, лохматой шапке, – добавил я и вдруг осёкся…

Конечно же никто её не видел… Да и видеть не мог…

Но вот только я убеждён, что это была моя мама… Мой ангел-хранитель… Добрый и очень сильный, как сказала мне та цыганка. И искала мама меня. Того самого мальчика в рыжей шапке. Которого она снова чуть не потеряла, потому что он и сам почти потерял себя…

…С того самого дня, я не выпил ни капли спиртного. Я знаю, что ничего не происходит случайно. И для чего-то я был оставлен на этой земле. Значит, миссия моя на ней ещё не окончена.