Лариса Порхун – Шестое чувство. Сборник рассказов (страница 4)
– И что?! – не выдержала я. Женщина посмотрела куда-то сквозь меня и каким-то глухим голосом не сразу, но ответила:
– А ничего… Следующее занятие Василий Петрович провёл, как ни в чём ни бывало. Точно так же, как всегда: со знанием дела, с чувством, с толком, с расстановкой… Я сидела ни жива, ни мертва и полыхала лицом, как маков цвет… Глаз на него боялась поднять… Мне казалось, что я в них сразу прочту ответ, который может прозвучать для меня, как приговор. Прозвенел звонок, мы начали выходить, и уже в самом конце, Василий Петрович, как бы нехотя, говорит, обращаясь ко мне:
– Да, чуть не забыл, Кузнецова, задержись-ка…
Мы стояли одни в классе! Боже мой! Сколько раз я мечтала об этом… Как только не представляла…
– Послушай, Кузнецова, – говорит он, – что это такое?! И показывает мне моё же письмо.
– Ты что творишь? – продолжает, – А если я отнесу это сейчас в учебную часть?! Я стояла, опустив голову, даже не замечая стекающих по щекам слёз и мелко-мелко вздрагивала. Он, видя моё состояние, немного, видно, смягчился и сказал:
– Вот что, Анастасия, сделаем так: ты ничего не писала, я ничего не читал… Будем считать это твоей ошибкой молодости, поняла?! И больше, чтоб ничего подобного не было, иначе разговаривать будем уже по-другому… А сейчас иди, и больше думай об учёбе, а… не о всяких пустяках… Настя вздохнула и грустно улыбнулась:
– Так, по-моему, он закончил, я не очень хорошо слышала его последние слова, потому что выскочила из жуткого того кабинета, из проклятого техникума и понеслась куда-то не разбирая дороги. Бродила по городу до самого вечера: одинокая, несчастная, потерянная… Самый главный ужас заключался в том, что чувство моё никуда не делось, а стало, кажется, ещё больше… Оно не вмещалось во мне, пульсировало в висках, рвалось из груди, отдавалось печальным набатом где-то в желудке.
Измученная и больная, я вернулась в общежитие, и повалилась в одежде на свою кровать. К ночи поднялась высокая температура. Меня трясло, как в лихорадке, мне было то нестерпимо жарко, то зубы стучали от холода. Я закрывала глаза и тут же начинала падать в какой-то огненный, бесконечный колодец. Мне не было страшно, только хотелось, чтобы это поскорее закончилось. В этом бреду чей-то голос, очень похожий на голос моего любимого Василия Петровича, несколько раз говорил что-то про церковь. Провалялась я так пару дней, и в глубине души была этому даже рада. Я просто не представляла, как смогу теперь, после такого позора переступить порог техникума.
Когда стало немного легче, я поднялась и, вспоминая свой горячечный сон, направилась в церковь. Мне казалось, что это каким-то образом связано с Василием Петровичем, а значит это необходимо. Хотя, в какую именно церковь нужно идти и что там следует делать я, разумеется, не имела ни малейшего понятия, как и большинство моих сверстников в то время. Зашла в первую, которая была недалеко. Постояла, посмотрела на иконы, а затем присела на лавочке, поскольку была ещё очень слаба. И видно такой у меня несчастный и страдальческий вид был, что какая-то старушка присела рядом и сочувственно спросила, что у меня случилось. Не знаю, то ли голос такой ласковый у неё был, то ли я так отчаянно нуждалась в чьём-то внимании и участии, а может, устала просто всё это огромное чувство и ноющую душевную боль носить в себе, но только я рассказала ей всё-всё без утайки. Как влюбилась в своего преподавателя, как затмила эта любовь к нему целый мир, как письмо ему написала, и что он мне сказал после этого… А в конце добавила, что жить не хочу, не вижу смысла, зачем, если его не будет рядом…
– Вставай-ка, девонька, – выслушав меня, сказала старушка, – не сюда тебе нужно… Я провожу, идём, тут не очень далеко… И я послушно встала и направилась вслед за ней. Наверное, мне было уже всё равно, а может в глубине души, я всё же на что-то надеялась. Мне показалось, шли довольно долго, улицы были всё больше какие-то незнакомые, потом и они кончились. Не знаю, сколько времени мы шагали и где именно, только помню, что проходили Смоленское кладбище. А вскоре остановились около небольшой церквушки.
– Послушай меня, девонька, – сказала мне пожилая женщина, – это храм и часовня святой блаженной Ксении… Иди туда, напиши записку с просьбой, да свечку поставь. Святая угодница поможет тебе обязательно. Она всем помогает, кто искренне просит и нуждается в помощи… Ступай, милая, Господь с тобою… Я на ватных ногах зашла в храм, купила свечку и записку написала, я видела, как люди, много людей в храме это делают. На бумажке я корявыми буквами вывела, оттирая набегающие слёзы:
– Так всегда заканчивала молитву моя бабушка, – улыбнулась Настя, – аминь, говорила… Вот я и подумала, что так нужно…
Из церкви я вышла, – продолжала Анастасия, – почему-то окрылённая и улыбающаяся. Старушки моей, разумеется, уже и след простыл. Да и была ли она вообще, спрашиваю я себя иногда… Ведь весь тот долгий путь до Смоленского храма мы о чём-то говорили, а вспомнить я потом ни слова не могла. Только помню, как она мне про записку, да про свечку сказала. И что Ксения обязательно поможет.
– И ведь помогла! – снова расцвела своим удивительным лицом Анастасия. В тот вечер, я рано легла спать и проспала, как убитая, десять часов подряд. А утром встала совершенно здоровая. Во всех смыслах. От мучительной любви к своему преподавателю, как и от недавней странной лихорадки не осталось и следа. Я спокойно пошла на занятия и, равнодушно глядя на Василия Петровича, не чувствовала к этому человеку абсолютно ничего. Только зарождающуюся во мне, вдохновляющую радость, какую ощущают люди, выздоравливающие после тяжёлой и затяжной болезни.
– А через год я встретила своего будущего мужа. Своего Васеньку, – произнесла она с такой непередаваемо душевной интонацией, что тепло это передалось и мне…
– Вот он, – глянув на экран телефона, улыбнулась она, – лёгок на помине, приехал за мной…
Я еле дождалась, когда за медсестрой, выкатывающей из палаты капельницу, закроется дверь и спросила:
– Так в чём помогла-то Ксения? В том, что вы смогли забыть того человека?
– Нет, – покачала головой она, – не только… В том, что всё получилось, как я и просила. Я всё-таки вышла замуж за Василия Петровича, – улыбаясь в ответ на мой обескураженный вид, ответила Настя… Но только за Василия Петровича, который и стал самым любимым… Вот уж скоро двадцать лет, как мы вместе, – выходя из палаты, проговорила она, и лицо её вновь осветилось той самой тихой улыбкой счастливой и любящей женщины, глубоко и непоколебимо уверенной в том, что её чувство взаимно.
Ангел-хранитель мой…
Это произошло пять с половиной лет назад. Но я помню всё, словно это случилось вчера. В то время мне было тридцать два, но выглядел я на все пятьдесят. Так мне, по крайней мере, говорили. Например, моя жена… Уже бывшая, кстати… И была права… Сами посудите: небрежно одетый, вечно небритый, обросший, помятый… С одутловатым лицом, синевато-фиолетовым налётом на щеках и постоянно слезящимися, красноватыми глазами… Последнее я оправдывал сваркой, хотя дело и не в ней вовсе… Просто я газоэлектросварщик шестого разряда, между прочим… Был, правда.
До тридцати двух лет, кстати говоря, всё в моей жизни почему-то очень быстро становилось прошедшим временем. Бывший студент, бывший капитан университетской сборной по футболу, бывший муж, бывший отец… И хотя бывших отцов, наверное, не бывает, я именно он и есть. Наташка, бывшая жена, так и сказала:
– Пусть лучше у сына вообще никакого отца не будет, чем такой алкаш, как ты…
А что, я тогда и не спорил с ней… Всё так… Зачем Андрюшке смотреть на мою вечно пьяную, опухшую физиономию? Что я мог дать своему сыну? Да ничего… Но и поделать с этим тоже ничего не мог. Алкоголь был мне необходим, как воздух. Он был моим противоядием от отвращения, которым наполнялось всё моё существо немедленно после пробуждения.
Я это средство давно для себя открыл. Лет в тринадцать, ещё в детдоме. А до этого всё мечтал с нашей крыши шиферной сигануть вниз. Не знаю, почему-то казалось, что только это избавит меня от той муторной, тревожной боли, которая заунывной, тоскливой птицей билась в груди и царапала сердце. Всё время… Всю мою треклятую жизнь… С тех самых пор, как стал себя осознавать. Лет с пяти или шести…
Я помню эту неизбывную, сосущую боль, когда сидел на подоконнике в детдоме и смотрел вниз. Смотреть там было особенно не на что, всего лишь кусок асфальтированной площадки, несколько кустов и железные, выкрашенные в казённо-синий цвет ворота. Вот они-то меня и привлекали. Я смотрел на них и ждал, когда войдёт мама. Хотя и понимал умом, что она никогда в них не войдёт, я уже знал тогда, что мама умерла… Об этом мне сказал мой старший брат. Он был тоже в этом детдоме, всего лишь на этаж ниже…
У него было преимущество передо мной, нет не то, что он старше на два года, это как раз ерунда… Дело было в том, что он помнил нашу маму, а я нет… Меня это очень мучило. Я страдал… Напрягался всем телом и сознанием, силился вспомнить её лицо, руки… и не мог. Лишь какой-то размытый, светлый образ, который при малейшем усилии сфокусироваться на нём, сосредоточиться, расплывался, рассыпался и растворялся в пространстве без всякого следа.