Лариса Петровичева – Я знаю, как тебя вылечить (страница 7)

Он сделал паузу и добавил:

– Мой кабинет – это просто тихое место, где можно спокойно поесть. Не более того.

Я кивнула, смиряясь и чувствуя при этом странное облегчение.

– В таком случае, я с благодарностью принимаю ваше приглашение, доктор.

Его кабинет оказался на верхнем этаже, в башенке, что придавало зданию больницы сходство с настоящим замком. Комната была просторной, и серый лондонский свет спокойно проникал сквозь высокое окно. Здесь пахло старыми книгами, кожей и слабым ароматом какой-то пряной травы, горящей в мелкой бронзовой курильнице на каминной полке. Камин был живой, огонь потихоньку потрескивал, отгоняя сырость.

Книжные шкафы до потолка были забиты фолиантами в потрепанных переплетах, свитками, коробками с каталожными карточками. На большом дубовом столе царил организованный хаос: стопки бумаг, чертежи странных устройств, образцы минералов, несколько загадочных приборов под стеклянными колпаками. Я невольно заинтересовалась всем этим.

На небольшом круглом столике у окна уже был сервирован обед – бульон с гренками, тушеная баранина с картофелем и какой-то рубиново-красный фруктовый напиток в бокалах. Еда пахла просто и аппетитно.

Мы сели. Неловкое молчание длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы расправить салфетки. Потом доктор Дормер, взял ломтик хлеба и спросил:

– Как вы себя чувствуете после процедур?

Я задумалась, крутя в пальцах ложку.

– Будто пуста и переполнена одновременно. И еще мне холодно.

Дормер кивнул, как будто не ожидал ничего другого.

– Это нормально. Вы выступаете в роли проводника и фильтра. Ваш дар не только видит болезнь, но и частично абсорбирует ее паттерны. Со временем вы научитесь лучше отстраиваться. Создавать внутренние барьеры.

Он отпил из бокала и спросил:

– Чувствуете потерю воспоминания?

Я попробовала вызвать в памяти тот летний день. Картины были на месте: кухня, дождь, собака. Но то самое всепоглощающее безмятежное счастье  действительно потускнело – стало плоским, как старая акварель.

Это было не больно, но грустно.

– Да. Оно стало воспоминанием о воспоминании. Бледной копией.

– Так и есть, – кивнул доктор Дормер. –  Эмоциональная эссенция  конечный ресурс. Вам придется быть осторожной в выборе, что и кому отдавать. Не каждую болезнь стоит лечить такой ценой. Лорд Фэйргрэйв не был злым человеком, просто сломленным. Его стоило спасать. Но будут и другие.

Я понимающе качнула головой. Бульон был выше всяких похвал, но аппетит куда-то исчез.

– Их болезни выросли из подлости, жадности и жестокости, – продолжал доктор Дормер. – Ради них вы не обязаны жертвовать кусками своей души. Запомните это.

Он говорил со мной не как с пациентом или инструментом, а как с коллегой. Пусть и начинающим. Это было ново и, я бы сказала, лестно. Доктор Дормер вообще вел себя так, словно искренне старался научить меня всему тому, что знал сам.

– А вы? – осмелилась я спросить. – Вы платите такую же цену?

Он на секунду замер, его взгляд стал отстраненным, уставившись в пламя камина.

– Я плачу другую цену, мисс Рэвенкрофт. Каждое излеченное проклятие оставляет во мне свой след. Моя цена за все это – покой, и его у меня почти не осталось.

Мы ели молча еще несколько минут. Бульон был хорош, он разливал по телу живительное тепло. Я украдкой рассматривала старые шрамы на пальцах доктора.

– Откуда у вас эти шрамы? – в конце концов не выдержала я.

Доктор Дормер посмотрел на свои руки так, будто увидел их впервые.

– Одни от неудачных экспериментов в юности, – ответил он. – Другие от контакта с особенно агрессивными субстанциями. В нашем деле неосторожность оставляет не только психические, но и физические отметины.

Он отложил ложку и продолжал:

– Если завтра у нас будет относительно спокойный день, я хочу начать ваше систематическое обучение. Вы должны понимать, с чем имеете дело. Знать классификацию проклятий, их механизмы, историю борьбы с ними. Без этого знания вы – слепой с тонким слухом на минном поле.

– Вы будете меня учить? – спросила я. – Сами?

Доктор Дормер посмотрел на меня очень выразительно.

– У меня же нет ассистента, которому я мог бы это доверить. Так что да, буду учить вас сам.

Мне вдруг страстно захотелось доказать, что я могу быть его соратницей и ученицей.

– Конечно, – кивнула я. – Я готова.

– Тогда начинаем после завтрака, – доктор Дормер окинул взглядом нетронутую баранину на моей тарелке и вздохнул. – Аппетита совсем нет?

Я снова кивнула. Несколько ложек бульона – дальше еда вызывала отторжение.

– Понятно, – откликнулся доктор Дормер, и его голос прозвучал спокойно и почти сердечно. – Тогда отдыхайте, мисс Рэвенкрофт. До завтра.

Вернувшись в свою комнату, я снова увидела паутину в углу. Паучок все так же сидел в центре своей искусной сети, и я кивнула ему, как соседу по несчастью, а потом рухнула на кровать, не раздеваясь. Перед сном мелькнула последняя мысль: завтра в девять, и не опаздывать.

Впервые за долгое время у меня было четкое, пугающее и невероятно важное назначение. И это было куда лучше, чем быть просто дочерью Аларика Рэвенкрофта. Даже если цена – кусочки собственной души и обед с мужчиной, который мне не муж и не родственник.

Глава 5

Утро началось с тишины – глухой, давящей, будто здание больницы задержало дыхание в ожидании чего-то страшного.

Я проснулась от собственного стона – в мышцах ныло странное, мигрирующее ощущение, остаточный отголосок вчерашней работы. Вытянувшись на кровати, я попыталась вспомнить детали обучения, которое доктор Дормер устроил мне вчера после завтрака.

Это были не лекции, а скорее погружение в ледяную воду фактов. Он показывал мне схемы: энергетические меридианы тела, точки входа проклятий, классификацию демонов-состояний. Я увидела и болезни отвращения, которые материализуются в кожные язвы, и ненависть, что превращается в камни в почках, и страх, сжимающий легкие, будто удав.

Каждая эмоция, доведенная до крайности и запертая внутри, искажала плоть по-своему. Я слушала, чувствуя, как в голове складывается новая, пугающая картина мира. Здесь медицина, психология и что-то вроде теологии сплетались в единый мрачный рисунок.

– А одно из самых коварных проявлений, – произнес доктор Дормер, – это не камень и не лед, а нечто живое и очень жестокое. Странник.

И вот теперь, в предрассветных сумерках, лежа в постели и прислушиваясь к непривычной тишине, я думала именно о том, что блуждает внутри, не находя покоя.

В девять, как и было условлено, я стояла у дверей кабинета доктора Дормера. Сегодня на мне было не больничное платье, а одно из моих собственных, присланных из дома – простое, темно-синее, без лишних оборок. Маленький бунт против обстоятельств.

Дверь открылась прежде, чем я успела постучать. Сегодня поверх своего черного сюртука Дормер надел идеально отглаженный больничный халат. В руках он держал странный прибор, отдаленно напоминавший стетоскоп, но с несколькими хрустальными линзами и тонкой медной дугой.

– Вы вовремя, – коротко произнес он. – У нас новый пациент.

Мы снова спустились в подвальные этажи, но на сей раз прошли мимо ледяной палаты и каменной комнаты, свернув в узкий коридор, освещенный тусклыми газовыми рожками в железных решетках.

– Кто он? – спросила я, стараясь поспевать за широкими шагами доктора Дормера. Приходилось почти бежать: Дормер не собирался сбавлять ход.

– Джулиан Элмс, очень талантливый пианист. Слышали о таком?

Я только плечами пожала. В Лондоне много талантливых молодых людей.

– И что с ним случилось?

– Полгода назад он стал свидетелем пожара в театре. Он не пострадал физически, но не смог помочь девушке, оказавшейся в ловушке. Она погибла. Официально мистер Элмс ни в чем не виноват. Но вина редко слушает доводы разума. Он замкнулся, перестал играть, а потом появились боли.

Мы вошли в палату. Она была обшита мягкими матами от пола до потолка, будто клетка для того, кто может биться в конвульсиях. В центре на специальной кровати с мягкими ремнями лежал молодой человек лет двадцати пяти.

Он был бледен и худ, темные волосы прилипли ко лбу от пота. Но самым поразительным были его глаза – широко открытые, полные немого животного ужаса.

Джулиан Элмс не кричал. Он замер, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Блуждающая боль, – тихо проговорил Дормер, ставя прибор на столик. – Или, как мы ее классифицируем, инкарнация демона-Странника. Маленькое червеобразное существо, сотканное из чистой  неопредмеченной боли. Оно не имеет постоянной формы и мигрирует по нервным путям пациента. Следует за импульсами невыраженного горя или вины, которая не находит себе места. Там, где оно проходит, возникает невыносимая  жгучая  рвущая боль. Никакие анальгетики не помогают. Боль реальна, но ее источник не повреждение тканей, а паразит в энерго-нервной системе.

Я смотрела на Джулиана, и мне невольно становилось плохо. Это было похоже на то, что я чувствовала утром – мигрирующую ломоту, усиленную в тысячу раз. Как будто чья-то вина, не нашедшая выхода в слезах или словах, решила проложить себе дорогу сквозь нервы, сжигая все на своем пути.

– Он все время так молчит? – прошептала я.

– Он боится, что звук его голоса спровоцирует новый приступ. Боль стала его единственным собеседником.