Лариса Петровичева – Я знаю, как тебя вылечить (страница 18)

Прибор гудел. Постепенно, очень медленно, ужасная внутренняя вибрация начала утихать. Боль в теле не проходила, но переставала быть всепоглощающей. Я смогла наконец вдохнуть полной грудью, и воздух обжег легкие.

– Кайл, – прошептала я, когда нашла в себе силы. – Прости… меня. Я…

– Молчите, мисс Рэвенкрофт! – повторил он, не отрывая взгляда от настроечных винтов. – Все беседы оставим на потом, когда вы окончательно придете в себя. Ваша единственная задача сейчас – стабилизироваться. Каждая лишняя мысль, каждое слово – это утечка энергии, которая вам жизненно необходима.

– Но я должна объясниться…

Кайл резко поднял на меня глаза и в них, наконец, прорвалось то, что он так старательно сдерживал – не гнев, а бесконечно глубокое разочарование.

– Объясниться? – он произнес это слово так, будто пробовал его на вкус и оно оказалось отвратительным. – Вы, мисс Рэвенкрофт, по собственной воле, пренебрегая всеми предупреждениями и рекомендациями, вышли за пределы защитного периметра. Вы подвергли себя воздействию нефильтрованной хаотичной энергии сотен  людей, их эмоций, конфликтов и неосознанных выбросов. Вы сделали это в тот момент, когда ваше собственное поле  едва оправивлось от инверсии Тени и было хрупким, как первый лед. Что здесь можно объяснить? Вашу глупость? Юношеский максимализм? Что именно вы хотите мне объяснить?

Последнее слово прозвучало тише, но от этого стало только тяжелее. Оно повисло в воздухе между нами, колючее и ядовитое. Отчитав меня, Кайл отвернулся.

– Я… я хотела доказать отцу… хотела проверить себя… – бессвязно пролепетала я.

– Ну да, вы доказали, – холодно констатировал Кайл. – Доказали, что я был прав и что ваше состояние критично. Что без защиты этих стен и постоянного контроля вы ходячая бомба, которая может взорваться в любой момент и причинить вред не только себе, но и окружающим. Вы представляли, что могло бы случиться, если бы приступ настиг вас в той лодке? Или в ресторане, полном людей? Да там живого человека бы не осталось в радиусе трех миль!

Меня бросило в жар от стыда. Конечно, я не думала об этом – только о своем побеге, свежем воздухе и восхищенных взглядах Малькольма.

– Я не думала…

– Это очевидно, – перебил Кайл и начал что-то настраивать на приборе с такой яростью, будто хотел сломать винты. Его плечи были напряжены до каменной твердости. – Вы не думали. Вы позволили эмоциям и старым, отжившим свое амбициям взять верх над разумом. В нашем деле это непозволительная роскошь. Это смерть и для вас, и для окружающих.

Кайл замолчал. Гул стабилизатора заполнил комнату. Я лежала и смотрела на его лицо – острое, красивое и переполненное усталостью. Тени под глазами казались синяками. Доктор Дормер был расстроен и никак не мог опомниться.

– Господи, Кайл, мне так стыдно, – выдохнула я, и слезы хлынули с новой силой. Искреннее всепоглощающее раскаяние накрыло меня с головой. – Я предала ваше доверие. И себя тоже предала… Я увидела их снова… и этот нормальный мир, и… и испугалась, что навсегда застряну здесь. Что никогда ничего не увижу… кроме боли.

Кайл не обернулся, хотя я всем сердцем молила, чтобы он посмотрел на меня, как раньше.

– Нет никакого нормального мира, Лина, – произнес он наконец, и в его голосе не было ничего, кроме бесконечной усталости. – Есть мир, который вы видите, и мир, который есть. Вы обречены видеть второй. И бегство от него не изменит этого факта. Оно только убьет вас.

– Я знаю, – прошептала я. – Теперь знаю.

– Знать мало. Нужно принять, – Кайл обернулся, его лицо было все таким же суровым, но в глазах уже не бушевала черная буря.  – И ваша задача сейчас не извиняться, а выжить. Чтобы у вас была возможность это принять. Поняли?

Я кивнула, и новые слезы заструились по лицу.

Кайл подошел ближе и  снова взял в в руки линзу стабилизатора.

– Сейчас я попробую вручную скорректировать самые крупные разрывы в вашем поле. Будет неприятно. Возможно, больно. Но это необходимо, чтобы прибор мог закончить работу. Вы должны максимально расслабиться и не сопротивляться.

Я кивнула, закрыв глаза. Пальцы доктора Дормера, холодные и точные, коснулись моего лба, затем висков. Там, где его пальцы соприкасались с кожей, возникало странное ощущение – будто кто-то аккуратно, с бесконечным терпением, распутывает спутанные порванные нити внутри моего черепа. Было не столько больно, сколько невыносимо чуждо и тревожно. Я скулила сквозь стиснутые зубы, но старалась лежать смирно, как и просил Кайл.

Он молчал, работая. Его дыхание было ровным, но я слышала, как оно учащается от напряжения. Доктор Дормер делал то, на что уходили месяцы подготовки и годы опыта, в авральном режиме, пытаясь собрать меня по кусочкам, как разбитую вазу.

Прошло, наверное, полчаса, а может, больше. Постепенно внутренняя боль отступила, сменившись глубокой иссушающей усталостью. Звон стих полностью, остался лишь ровный убаюкивающий гул прибора.

Кайл отстранился.

– Лучшее, что можно сделать сейчас, – сказал он глухо. – Остальное доделает стабилизатор и время. Но, Лина, – он посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни ярости, ни разочарования, только тяжелая и беспощадная правда. – В следующий раз я могу не успеть. Поле, которое рвется повторно, заживает в разы хуже. А третий раз, скорее всего, будет последним. Ваша нормальная жизнь, о которой вы так мечтали, закончится либо здесь, под моим наблюдением, либо в могиле. Третьего не дано. Вы должны это понять раз и навсегда.

Слова были сказаны без злости, и от этой беспощадной правды было еще больнее.

– Я уже решила, – прошептала я, и голос мой был тверд. – Я остаюсь. И больше не буду так глупа. Даю вам слово, доктор Дормер.

Кайл долго смотрел на меня, словно пытался понять, можно ли мне верить. Потом резко кивнул.

– Хорошо. Теперь спите. Прибор будет работать еще несколько часов. Я оставлю вас здесь под наблюдением, – он сделал шаг к двери, но вдруг замер и, не оборачиваясь, сказал: – И, Лина… я очень рад, что вы живы.

И Кайл вышел, не дожидаясь моего ответа. Беззвучно закрылась дверь, и я осталась одна.

Стыд все еще жег меня изнутри, но теперь к нему примешивалось не просто раскаяние, но полное и окончательное понимание.

Я была не непослушным ребенком, который сбежал из школы. Я оказалась солдатом, который задал деру из лазарета и едва не погиб от этого.

И человек, доверие которого я предала, только что потратил колоссальные силы, чтобы спасти меня. Не кричал, почти не упрекал, а просто делал свою работу с холодной и беспощадной эффективностью, за которой скрывалось что-то, что я боялась назвать, но что грело меня сейчас сильнее любого стыда.

Я закрыла глаза. Гул стабилизатора напоминал шум прибоя. Я представляла, как мое поле – это израненное, испуганное животное, которое доктор осторожно и терпеливо загнал обратно в клетку. Не из жестокости, а чтобы оно не погибло на воле.

“Я остаюсь”, – повторила я про себя.

И это был не приговор, а выбор – пусть трудный и болезненный, но единственно возможный

Засыпая под заботливый гул машины, я подумала, что завтра, когда смогу встать, первым делом возьму свою черную книгу и запишу на первой странице крупными буквами: “Правило главное: не бежать, даже если очень хочется”.

А на второй странице я напишу слова Кайла “Я рад, что вы живы” – потому что в тот момент несмотря на всю усталость и раздражение, это прозвучало почти как “Я рад, что ты вернулась”.

И я точно знала, что для меня это самое лучшее лекарство.

Глава 12

Утро пришло тусклое, словно старая неудачная акварель. Я проснулась не от крика или боли, а от тяжести – плотной и свинцовой, которая заполнила каждую клетку моего тела.

Лежать было мучительно, а двигаться почти невозможно. Я лежала на спине в своей постели и смотрела в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина. Паук, мой верный часовой, сидел в самом центре, неподвижный, будто тоже выдохшийся после вчерашних потрясений.

Во мне сейчас была боль, а полное опустошение, словно кто-то выскреб ложечкой все содержимое души и оставил лишь хрупкую, болезненно звенящую скорлупу. Вчерашний стыд притупился, превратившись в глухую фоновую ноющую тяжесть где-то под сердцем.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они слушались, но каждое движение отдавалось неприятным гулом в костях. Сегодня работать я не смогу, это точно. Мысль об очередном пациенте, о необходимости фокусировать зрение, направлять лучи намерения или слушать чужой шепот боли вызывала приступ тошноты.

С трудом перевернувшись на бок, я увидела на прикроватном столике свою черную книгу. Она лежала там, где я оставила ее вчера утром, перед роковой прогулкой. Молчаливый свидетель моей слабости и обещание защиты.

Как жаль, что у меня сейчас нет сил записать в ней хоть несколько слов.

Медсестра с каменным лицом, которая принесла завтрак, взглянула на меня оценивающе и без лишних слов поставила поднос на столик.

– Доктор Дормер передал, что сегодня у вас день отдыха, мисс Рэвенкрофт, – сказала она бесстрастным тоном. – Да и новых поступлений у нас пока нет.

Она не спрашивала, как я себя чувствую. Видимо, все было написано у меня на лице. Я кивнула, поблагодарила и попыталась проглотить немного овсяной каши. Она была отвратительной на вкус, но если не будешь есть, никогда не поправишься.