Лариса Петровичева – Я знаю, как тебя вылечить (страница 16)

– Я иногда прихожу сюда, – тихо сказал Кайл. – Когда становится совсем тяжело. И вы тоже приходите, Лина. Теперь это и ваше место.

Я не могла говорить. Подошла к парапету, положила на холодный камень ладони и вдохнула полной грудью. Я смотрела на огни, зажигающиеся в окнах, на клубы пара из труб, на темный силуэт собора Святого Павла вдалеке, и ледяная пустота внутри медленно заполнялась чем-то теплым и светлым.

– Спасибо, – снова сказала я, обернувшись к доктору Дормеру. – Это самый лучший подарок на день рождения.

Мы сели за столик. Ели молча, но это молчание было не неловким, а умиротворяющим. Кайл налил мне лимонада и слегка приподнял свой стакан.

– Ваше здоровье, Лина. И пусть следующие девятнадцать лет будут счастливыми. И еще много-много раз потом.

Мы выпили. Лимонад был кисло-сладким и очень холодным.

– Я буду записывать все, – сказала я, покосившись на подаренную книгу. – Это будет мой больничный дневник. Внесу сюда историю каждого пациента.

– Не каждого, – тотчас же предостерег доктор Дормер. – Некоторые вещи лучше не держать даже в защищенной книге. Но ваши ощущения, ваши открытия – да. Это сделает вас сильнее.

Стемнело окончательно. На небе зажглись первые звезды, а мы сидели и смотрели на город.

– Знаете, – сказала я вдруг. – Когда-то я думала, что в девятнадцать буду на балу. Или, по крайней мере, в театре. С отцом и с кавалерами.

– А теперь вы на крыше проклятой больницы с усталым доктором и холодной курицей, – закончил Кайл.

– И знаете, что? Мне здесь нравится больше. Потому что это настоящее. Потому что я делаю что-то важное. И я не одна.

Последние слова повисли в холодном воздухе. Кайл ответил не сразу.

– Да. Вы теперь не одна, Лина. Это, пожалуй, главное.

Мы просидели так еще с час, пока окончательно не похолодало. Кайл рассказал о том, как впервые попал на эту крышу много лет назад, будучи таким же измотанным и запутавшимся. Я рассказала ему о своих глупых мечтах из пансиона и как боялась не оправдать ожиданий отца.

Когда мы спускались обратно в зеленые, пахнущие лекарствами коридоры, я чувствовала себя другим человеком. Тем, который наконец-то нашел способ укорениться в жизни, а не летел по ней опавшим листком.

У двери своей комнаты я остановилась и сказала:

– Кайл… спасибо. И за подарок, и за крышу, и просто, что вы есть.

Он посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом. Потом сделал шаг вперед, поднял руку и очень осторожно, почти не касаясь, провел тыльной стороной пальцев по моей щеке, смахивая что-то.

– С днем рождения, Лина, – негромко произнес Кайл, и в его голосе звучало что-то такое, от чего по спине пробежали мурашки – теплое и пугающее одновременно. – Спокойной ночи.

Он развернулся и ушел, его шаги быстро затихли в коридоре. А я вошла в свою комнату, прижимая к груди кожаную книгу – самый неожиданный, самый лучший подарок в жизни.

В углу паук по-прежнему сидел в центре своей паутины. И мне показалось, что он одобрительно шевелит лапками.

Глава 10

Призрачное перемирие с реальностью, дарованное вечером на крыше, длилось недолго. Уже через два дня на пороге моей палаты появился отец.

Он выглядел не просто деловым и собранным, как всегда, а решительным. Его взгляд, острый и аналитический, скользнул по моему простому платью, полкам с книгами, по аскетичной обстановке, и я увидела, как в его глазах загорается знакомый огонь, который наполняет адвоката, когда тот берется за сложное, но выигрышное дело.

– Лина, дорогая, – произнес отец, не целуя меня в щеку, а лишь слегка сжав мои плечи. – Наконец-то! Этот чертов процесс в Эдинбурге затянулся, но теперь я здесь, и мы все исправим.

– Здравствуй, папа, – сказала я, ощущая странную скованность. Отец был частью моего старого мира, который теперь казался театральной декорацией. – Что исправим?

– Эту ситуацию! – отец развел руками, указывая на стены. – Твое заточение в этой лечебнице для душевнобольных! Я говорил с доктором Дормером четверть часа назад. Он умничает, сыплет терминами, говорит о стабилизации и контроле над даром. Чепуха! Ты моя дочь. Ты здорова. Ты должна жить дома, а не среди одержимых и лунатиков.

– Папа, – попыталась я вставить слово, но он уже несся дальше, полный пламенной убежденности.

– Я все продумал. Ты не представляешь, сколько писем я получил от достойных семейств, чьи сыновья проявляют интерес! Они готовы закрыть глаза на эти нелепые сплетни о твоем здоровье. Особенно один молодой человек. Я хочу, чтобы вы познакомились.

Сердце оборвалось – я поняла, куда он ведет.

– Папа, доктор Дормер говорит, что мне опасно покидать больницу. Мое поле нестабильно…

– Поле! – фыркнул отец с тем же презрением, с каким отвергал инфернальные руны на суде. – Этому доктору Дормеру выгодно держать тебя здесь, как свою личную диковинку! Он зарабатывает на тебе репутацию! Но я твой отец, и я знаю, что для тебя лучше. Ты молода, тебе нужен свежий воздух, общество, будущее, а не эти мрачные коридоры. Начнем с пары часов, Лина, ты просто прогуляешься на свежем воздухе и поймешь, что давно здорова.

В его словах была железная логика, против которой я, воспитанная на этой логике, не могла сразу найти возражений. И предательски, глубоко внутри, что-то слабо зашевелилось: тоска по солнцу на лице без стекол, шуму улицы, по простой  легкой болтовне ни о чем. По жизни, которую я потеряла.

– Кто этот молодой человек? – спросила я осторожно.

– Малькольм МакАлистер. Сын сэра Генри МакАлистера, моего старого друга и партнера по нескольким делам. Он окончил Оксфорд, собирается идти в политику. Умен, воспитан, имеет безупречную репутацию. И, что важно, обладает трезвым научным складом ума. Никакого мистицизма. Он именно та твердая почва, которая тебе нужна сейчас.

“Твердая почва”, – повторила я. Противоположность зыбкому и опасному миру тонких материй, в котором я сейчас жила. Противоположность Кайлу с его шрамами, тенями под глазами и стульями на крыше.

– Я должна предупредить доктора Дормера, – сказала я, но в голосе не было уверенности.

– И дать ему возможность отказать? Напугать тебя очередными страшилками? – отец покачал головой. – Лина, будь благоразумна. Мы просто выйдем на час-другой. В крайнем случае  твой нестабильный дар даст о себе знать, и мы вернемся. Но я уверен, что ничего не случится. Ты сильнее, чем они думают. Вспомни, чья ты дочь!

Это был настоящий лоу-кик, и он сработал. Гордость, эта старая и глупая спутница моего воспитания, подняла голову. Да, я была дочерью Аларика Рэвенкрофта, который словом и логикой побеждал в зале суда. Я пережила проклятие, экстракцию, видела ледяные сердца и шепчущие узлы. Неужели я не могу просто прогуляться по парку?

– Хорошо, – сказала я тихо. – На час. Только чтобы не волновать персонал. Я быстро переоденусь.

Отец торжествующе улыбнулся.

Я надела одно из самых нарядных платьев, привезенных из дома – светло-серое, с отделкой из голубых лент. Оно казалось нелепо праздничным в больничной палате. Перед тем как выйти, я на секунду заколебалась, глядя в сторону кабинета Кайла. Но отец ждал в коридоре, и я, подняв подбородок, вышла к нему.

Малькольм МакАлистер ждал нас за воротами больницы, и я невольно отметила, что он был очень правильным – высокий, со светлыми, аккуратно зачесанными волосами, с открытым приятным лицом и уверенной улыбкой. Его костюм сидел безупречно, в руках он держал цилиндр и перчатки. От него веяло свежестью, дорогим мылом и абсолютной незыблемой нормальностью.

– Мисс Рэвенкрофт, – Малькольм поклонился, и в его голосе звучало искреннее восхищение. – Наше знакомство честь для меня. Ваш отец так много о вас рассказывал.

– Мистер МакАлистер, – кивнула я, чувствуя себя немного неловко в роли барышни на выданье.

– Пожалуйста, зовите меня Малькольм, - произнес он и улыбнулся.

Глава 10.1

Отец сиял, наблюдая за нами, как режиссер, довольный игрой актеров.

Первый же глоток лондонского воздуха – густого, пропитанного угольной пылью, навозом, дымом и жизнью – ударил в голову, как шампанское. Я зажмурилась от нахлынувших ощущений. Солнце, бледное, но настоящее, грело лицо. Звуки – крики разносчиков, стук копыт, гул голосов – обрушились на меня после больничной тишины. Мир был ярким, громким и ошеломляюще живым.

Малькольм оказался приятным собеседником. Он говорил о политике, но не занудно, а с искрой остроумия, о новых книгах, о планах на сезон в опере. Он был внимателен, галантен и отменно шутил.

С ним было легко. Не нужно было продираться сквозь слои боли или фокусировать зрение, чтобы увидеть суть. Его суть лежала на поверхности: молодой, амбициозный, здоровый аристократ с ясным будущим.

Мы прогулялись по Гайд-парку. День выдался прохладным и свежим. Я шла между отцом и Малькольмом, слушала их разговор, смеялась над безобидными шутками, и понемногу ледяная скованность внутри стала таять.

Это был побег – краткий, иллюзорный, но такой сладкий. Я снова была мисс Линой Рэвенкрофт, а не уникальным существом. На меня смотрели не как на медицинский курьез, а как на привлекательную молодую леди. И это пьянило.

За обедом в модном, но не слишком шумном ресторанчике отец, наконец, перешел к сути.

– Видишь, Лина? Все прекрасно. Никаких приступов, никакой нестабильности. Просто чудесный день, – он сделал глоток вина и продолжал: – Доктор Дормер, конечно, специалист в своем узком поле. Но он склонен драматизировать. Тебе нужно вернуться в общество. Малькольм, я уверен, с радостью будет тебя сопровождать на мероприятиях сезона.