Лариса Петровичева – Я знаю, как тебя вылечить (страница 10)

Сначала я ловила только пульсацию страха, исходящую от девушки, но постепенно  сквозь этот хаос  проступило нечто иное. Это был не звук в привычном понимании, а вибрация – монотонная, пронизывающая, назойливая, как писк комара, разросшийся до размеров вселенной.

В ней слышался отзвук высокомерного мужского голоса, металлический скрежет презрения и ледяное шипение унижения перед всем светом.

– Я чувствую его, – прошептала я. – Вибрация в левом ухе.

– Хорошо, – голос доктора Дормера пришел из невообразимого далека. – Теперь ищите глубже. Ищите свет и тепло.

Я погрузилась глубже, стараясь проскользнуть мимо этой всепоглощающей вибрации горя. Постепенно появились вспышки другого цвета – смутные, заглушенные адским звоном.

Пришел детский смех, ощущение солнца на коже и запах свежескошенной травы. И одно воспоминание было сильнее других.

Это был новогодний бал. Элоиза в легком, как облако, платье кружилась в вальсе не с женихом, а со старым другом детства. Вот он что-то говорит ей на ухо, и она заливается счастливым беззаботным смехом.

В этом воспоминании не было ни капли напряжения, ни тени оценки – только радость движения, музыки и простой человеческой симпатии. Оно звучало внутри Элоизы, как чистый  серебряный перезвон, заглушенный сейчас до почти неслышного шепота.

– Есть, – выдохнула я. – Новогодний бал и танец.

– Идеально, – проговорил доктор Дормер с привычной твердостью оперирующего врача. – Теперь, леди Элоиза, я попрошу вас лечь. Мы дадим вам легкое снотворное, чтобы вы не двигались. Просто постарайтесь удерживать в мыслях тот самый танец. Помните его?

– Да… – всхлипнула несчастная. – Да, я помню…

Доктор Дормер сделал укол, и через несколько минут веки леди Элоизы задрожали и закрылись. Напряжение в ее лице смягчилось, но не исчезло полностью – внутренний звон терзал девушку даже во сне.

И работа закипела. Доктор Дормер приготовил инструменты: невероятно тонкие пинцеты, зонды, миниатюрный скальпель с лезвием, казавшимся тоньше волоса. Вынул из особого ларца тот самый протез – крошечный сияющий кусочек чего-то, похожего на перламутр, прикрепленный к тончайшей проволоке.

– Теперь, Лина, – он снова назвал меня по имени, и я вдруг почувствовала гордость. Во мне видели не просто ассистентку, но соратницу. – Вы должны направлять меня к камертону. Я буду делать микроразрез за ушной раковиной, чтобы получить доступ к среднему уху. Вам нужно будет удерживать фокус на этой вибрации, чтобы я не промахнулся. А когда я извлеку демона, вам нужно будет мгновенно переключиться и дать мне звук того позитивного воспоминания. Я настрою протез на его частоту и установлю его на место удаленного стремечка. Все должно быть сделано быстро и точно. Готовы?

Я кивнула, положив кончики пальцев на виски леди Элоизы, чтобы лучше слышать.

– Готова.

Доктор Дормер сделал первый разрез. Его длинные пальцы со двигались с гипнотической уверенностью – углубились в разрез, используя микроскопические ретракторы, чтобы расширить доступ. Я видела крошечные, невероятно сложные структуры – барабанную перепонку, слуховые косточки.

А потом появился Звонец.

Он был похож на кристаллический нарост, пульсирующий тем самым ядовито-золотистым светом, который я чувствовала как вибрацию. Он был вплетен в само стремечко, вибрируя с чудовищной частотой. При каждом колебании по косточке пробегала судорога, что отдавалась во всей цепи.

– Вот он, – прошептала я. – На стремечке. Пульсирует.

– Вижу, – бросил Дормер. Его пинцеты сомкнулись вокруг кристаллического нароста с ювелирной точностью. – Держите фокус.

Он дернул – быстрым, четким движением. Раздался звук, которого в реальности не могло быть – высокий и тонкий, леденящий душу звон, будто лопнула струна, натянутая до предела.

В тот же миг лицо спящей Элоизы исказилось от облегчения, даже в состоянии наркоза. Адский звон в ее голове прекратился. Но на его месте образовалась зияющая пустота, дыра в восприятии. И эта пустота была почти так же опасна.

– Теперь! – резко скомандовал Дормер. – Воспоминание! Дайте мне звук!

Я вцепилась в образ того вальса, вытянула из памяти Элоизы чистое серебряное звучание и мысленно направила его к открытой ране, к тому месту, где только что был демон.

Дормер взял протез. Он что-то сделал с ним пальцами – будто настроил невидимую струну. Крошечный перламутровый фрагмент замерцал и начал излучать мягкий теплый свет. И, что самое поразительное, от него пошла едва уловимая  гармоничная вибрация, похожая на тихий успокаивающий гул.

С невероятной аккуратностью он поместил протез на место удаленного стремечка, зафиксировав его микроскопическими зажимами и произнес:

– Контрчастота установлена. Теперь она будет звучать внутри нее, поначалу тихо, почти незаметно. Но по мере того, как рана заживет, этот звук будет набирать силу, заполняя пустоту, оставленную камертоном. Он не заглушит внешний мир, а уберет эхо той фразы. Навсегда.

Доктор Дормер начал накладывать швы, и теперь его движения были спокойными и плавными. Операция подошла к концу.

Оставив пациентку на медсестер, доктор направился к выходу, и я заметила, что его руки дрожат от напряжения. Он поймал мой взгляд и, кажется, на мгновение смутился.

– Извините, что все так вышло, – пробормотал доктор Дормер, и в его голосе впервые за эту ночь появилась тень чего-то, кроме профессиональной собранности.

– Это последнее, о чем стоит беспокоиться, – откликнулась я. – Мы ведь человека спасли, это главное.

На его усталом лице мелькнуло что-то вроде улыбки. Очень слабой, очень быстрой.

– Вы правы. Теперь она будет слышать далекую музыку, а не свою боль. Слух полностью восстановится через несколько дней.

Когда мы поднялись по лестнице и оказались в больничном холле, я удивленно поняла, что наступило утро. Рассвет начал красить небо над Лондоном грязновато-розовыми полосами. Я смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, как хрупко все устроено. Одна фраза может сломать мир, а одно воспоминание починить его. И где-то между этими двумя полюсами болтаемся мы с доктором Дормером – ночные ремонтники сломанных душ, одетые кто во что горазд.

– Без вас я бы не справился, Лина, – сдержанно произнес доктор Дормер, остановившись на лестнице. – Спасибо.

– Я очень старалась, – ответила я, чувствуя, как сейчас, в эту минуту, между нами зарождается и крепнет что-то очень-очень важное. Что-то такое, чего нельзя упустить или сломать.

Что это было? Бог весть.

– Идите отдыхать, – произнес доктор Дормер. – День только начинается.

И он развернулся и быстрым шагом двинулся вверх по лестнице. А я смотрела ему вслед, чувствуя странную смесь восхищения, изнеможения и смутного непонятного тепла где-то под ребрами.

Глава 7

Утро принесло с собой не столько облегчение, сколько странное тягучее беспокойство. Я вернулась в свою комнату, но спать не смогла – тело отказывалось расслабляться, а ум возвращался к тому образу доктора Дормера в ночной темноте: бледному, изможденному, с обнаженными плечами, испещренными шрамами. Не к его полуобнаженности – хотя и это, признаться, смущало невыносимо, – а к тому выражению полной, почти животной усталости в его глазах.

Доктор Дормер казался не просто утомленным, а истощенным, будто кто-то годами вытягивал из него жизнь по каплям.

И тот факт, что он вышел ко мне в таком виде, нарушив все железные правила дистанции и безупречности, говорил о многом.

Я сидела в кресле у окна, завернувшись в плед, и смотрела, как серое лондонское утро медленно пропитывает светом больничный двор. Паук в углу, мой молчаливый сосед, тоже, казалось, замер в ожидании.

Что, если слова доктора Дормера о покое, которого у него почти не осталось, были не просто метафорой?

То ли новых пациентов не было, то ли доктор Дормер решил справляться сам, без меня, но мы не виделись весь день. Время тянулось мучительно медленно. Я пыталась читать одну из книг, какую-то сентиментальную историю о несостоявшейся любви,  но слова расплывались перед глазами. Вместо них я видела тонкие пальцы в перчатках, держащие скальпель, слышала бархатный голос, отдающий команды, и чувствовала ледяное прикосновение к своему горлу в первый раз. И впервые подумала о том, что за всем этим холодным профессионализмом скрывался человек, одинокий и израненный.

Стук в дверь прозвучал ближе к вечеру. Я вздрогнула, ожидая увидеть доктора Дормера, но на пороге стояла та самая каменнолицая медсестра, которая сопровождала меня в первый день.

– Доктор Дормер просит вас зайти в его кабинет, мисс, – сказала она без всякой интонации. – Сейчас.

– С ним что-то случилось? Новые пациенты? – спросила я, вставая.

– Он сказал “зайти”. Больше ничего.

Лицо медсестры ничего не выражало, и я вдруг подумала: а вдруг она сказочный голем, которого доктор Дормер создал, чтобы тот выполнял его приказы? Или чудовище Франкенштейна, оживленное электричеством?

В коридорах царила непривычная тишина, будто само здание затаило дыхание. Когда я поднялась в башенку, то увидела, что дверь приоткрыта.

– Доктор Дормер? – окликнула я. – Это Лина Рэвенкрофт.

– Да, войдите, – голос был глухим и безжизненным.

Доктор Дормер сидел за своим массивным дубовым столом, склонившись над какими-то бумагами. Он был снова одет в свой безупречный черный сюртук, волосы аккуратно зачесаны назад, но даже при тусклом свете газовых рожков я увидела то, чего раньше не замечала или не хотела замечать.