Лариса Петровичева – Простите, ректор, но теперь вы тролль! (страница 10)

— Когда на нас полетели змеи, я заподозрил Гуго Хатчинсона, — произнес Латимер. — Мы с ним давние идейные враги, он считает, что студентов незачем учить тому, что никогда не пригодится на практике. Например, направлению чар через перекрестные потоки энергии по принципу Аали.

Наверно, у меня было очень выразительное лицо, потому что ректор снисходительно продолжил:

— Одним словом, Хатчинсон считает, что учить надо основам, а жизненная практика накрутит все остальное.

— Понятно, — кивнула я. — Пришел на работу и забудь все, чему тебя учили в академии.

— Примитивно, но верно, — согласился Латимер, и я даже чуточку обрадовалась: раз он может меня подкалывать, значит, не падает духом. — А я считаю, что в академии должны дать максимальную теорию и практику. Не экономя на внутренних курсах. В общем, мы много с ним грызлись на эту тему, слово за слово, однажды дошло до дуэли.

— Я даже не удивляюсь, что дошло, — улыбнулась я. — Странно, что не сразу.

Камень издал весьма впечатляющий скрип и скрежет, словно ректор советовал мне держать рот на замке.

— Но Гуго Хатчинсон никогда не справится с такой тварью, как этот Ангивар. Он порождение предвечной тьмы, а подчинить его себе и заставить выполнять приказы могут только очень сильные и опытные маги. Или магички.

Так-так. Если в деле замешана женщина, оно становится намного опаснее и интереснее.

— Она в тебя влюбилась, — сказала я. — А ты ей отказал.

Каменная глыба шевельнулась. Латимер приподнялся на локте и посмотрел на меня очень внимательно — так, как смотрел на студентов, которые притащили на экзамен шпаргалки. Я уставилась на него с самым невинным и непринужденным видом. Улыбнулась.

— Угадала, да?

— Ну угадала, — недовольно ответил Латимер, и я весело похлопала в ладоши.

— И как же было дело? И кто она такая?

Латимер завел глаза вверх.

— Наша проректор Эмили Уотермун, — ответил он. — Умная серьезная девушка, со значительными связями в министерстве. Я даже не ожидал, честно говоря. Сказал, что она отличный специалист, прекрасная коллега, но я не вижу в ней кого-то большего. Да и личные отношения на работе — это гнусно, честно говоря.

Я вопросительно подняла бровь.

— Чего же тут гнусного? Любовь вообще не разбирает, где идти. А вдруг это судьба? Ты пришел в ректорат и встретил ту, с которой проведешь всю жизнь.

Латимер презрительно фыркнул.

— Вы, женщины, можете думать и говорить о чем-то, кроме нежных чувств?

— Можем! — весело ответила я, аккуратно расправляя складки платья. — Но чувства это ведь так мило, так интересно! И ты не ответил на мой вопрос.

Латимер вздохнул.

— Есть на свете две бесконечные вещи: Вселенная и женская бестолковость. Впрочем, гностики утверждают, что Вселенная все-таки конечна.

— Тебе надо было говорить с Эмили Уотермун о гностиках и Вселенной, — улыбнулась я. — Это так скучно, что она сбежала бы от тебя сама.

Латимер снисходительно вздохнул.

— Ну конечно. Чего еще ждать от дамочки, таланта которой хватило только на уровень травницы.

— И я, тем не менее, смогла отбиться от Костлявого Пита, — напомнила я. — А что касается гностиков, то еще святой Вернер полностью разгромил их учение в трактате “О величайшем усердии”.

Латимер посмотрел так, словно хотел потыкать в меня пальцем и убедиться, что это именно я. Деревенская дурочка-травница.

Ну да, мне не положено знать философию. Я не должна поднимать голову выше своего котла — так, во всяком случае, считает высокая академическая наука, не давая травникам и травницам ходу.

Вот и выкуси, скептик каменный, высоколобый.

— Что? — спросила я. — Мне не положено знать античную философию? Я много чего знаю. Не знаю только, почему в академии нельзя встречаться.

Латимер снова вздохнул.

— Потому что со стороны это выглядит не искренним чувством, а насилием и принуждением. Например, мне понравилась девушка, студентка или преподавательница, и я своей властью заставил ее быть со мной. Это был бы дрянной поступок.

С какой-то стороны он был прав. Кто запретит профессорам приглашать девушек к себе в обмен на сданный зачет или экзамен? Но не оставлять никакого места искренним чувствам тоже было неразумно, на мой взгляд.

— Ну даже не знаю, — пожала плечами я. — И думаешь, Эмили мстит?

— Из всех моих знакомых только она способна совладать с порождением предвечной тьмы, — сказал Латимер и велел: — А сейчас посиди-ка тихо, будь так любезна. Я должен кое-что наладить, потому что завтра разучусь говорить.

Глава 16

Мне снова сделалось тревожно. Латимер сел, дотронулся каменным пальцем до своего виска, и я замерла от страха: одно неосторожное движение такой каменюкой, и голову просто снесет. Но ректор был очень аккуратен — вскоре он отодвинул палец, и я увидела, как от него потянулась тонкая золотая нить.

— Дыши глубже, — приказал Латимер. — Будет немного тошнить, придется потерпеть. Иначе мы с тобой не сможем общаться, когда я сделаюсь троллем.

Он прикоснулся к моему виску и тотчас же отдернул палец. Золотая нитка втекла под мою кожу, и я в самом деле почувствовала тошноту — да такую, словно отравилась чем-то забористым. Во рту стало сухо, желудок сжала невидимая рука — но вдруг все это прошло без следа.

Нить растаяла с легким звоном, и я услышала голос Латимера:

— Ну как?

Губы ректора были сжаты, голос звучал из моей головы, и я тотчас же вскочила на ноги и воскликнула:

— Эй! Чтоб в моих мыслях не копаться!

В голове раздалось презрительное фырканье.

— Чтобы копаться в мыслях, надо сначала их иметь. А тут я их не вижу… о, какая-то нитка! Ага, понятно, на нее привязаны уши.

— Зараза, — сказала я вслух. — Ник, я не удивляюсь, что Эмили Уотермун захотела с тобой расправиться. Я поражаюсь, что до этого никто не захотел!

Латимер усмехнулся. Сказал вслух:

— Честно говоря, многие хотели. И не бойся, это заклинание не позволяет читать чужие мысли. Ты слышишь, что я думаю, и отвечаешь вслух.

Вот так бы сразу и сказал. А то уши, нитки…

— Думаешь, завтра ты полностью окаменеешь? — спросила я. Латимер кивнул, и лицо его сделалось настолько тоскливым и обреченным, что у меня сердце сжалось.

— Да. Утром встанем, позавтракаем и к обеду уже доберемся до нагорья. Тролли хорошие ходоки.

Я погладила Латимера по каменной ручище, пытаясь приободрить.

— Ничего. Послезавтра уже вернемся домой. Избавим тебя от всех этих каменюк и вернемся.

Ректор сдержанно улыбнулся.

— Надеюсь, у нас получится, — ответил он. — А теперь пора спать.

Ночью снова пошел дождь — зашелестел где-то в бесконечной вышине, и, приоткрыв глаза, я увидела, что Латимер поднял надо мной каменную ладонь. Капли дождя не могли сюда проникнуть, он это сделал машинально, и мне вдруг сделалось уютно и спокойно.

Не такой уж он и скверный человек, каким хочет казаться. Просто привык носить маску язвительной дряни и наглеца — надо будет спросить, что такого случилось, что он ее надел.

Утром я проснулась от того, что сияние, созданное ректором, угасло. Лес наполнился зеленовато-золотым свечением: взошло солнце, проникло сквозь зонты из листьев, и лес ожил, запел птичьими голосами, зашелестел шагами животных. Поднявшись, я бесшумно прошла к Латимеру и не сдержалась, охнула и тотчас же зажала рот рукой.

На земле лежал тролль. Каменная башка сменила человеческую.

Почувствовав, что на него смотрят, тролль шевельнулся, открылись глаза — темные озерца без зрачка и радужки, и я услышала голос Латимера в своей голове:

— Судя по твоему виду, превращение состоялось.

Я смогла лишь кивнуть. Ректор поднялся и, повернувшись ко мне спиной, принялся ощупывать новое троллийское лицо.

Никакие Капельки Живы ему теперь не помогут.

Я ждала, что у Латимера начнется истерика. Все-таки понять, что ты окончательно превратился в каменную глыбу — это как минимум тяжело и больно. Такие вещи способны вогнать в отчаяние даже самое стойкое сердце. Но Латимер обернулся, круглая каменная физиономия, которая уже начала обрастать травой, дрогнула в подобии улыбки, и голос в голове предложил: