Лариса Петровичева – Моя фиктивная жена (страница 21)

Я хлопнула его по голове, чтобы выбить дурь — для этого мне пришлось подпрыгнуть, ну да ничего. Анарен растерянно потер лоб, а я объяснила:

— Больше не смей говорить мне таких глупостей, понял? Ты два раза спас мне жизнь. Ты лучший из всех, кого я знаю, и я тебя не брошу!

Я сказала бы еще много чего — но открылась дверь, и охранник подхватил меня под локоть. Начальник тюрьмы язвительно ухмылялся в коридоре. Анарен еще держал мою руку, но прикосновение разрывалось — это было страшное ощущение невозврата. Сейчас хлопнет дверь, и мы расстанемся навсегда.

В следующий раз я увижу Анарена тогда, когда его поведут на казнь.

Больно было так, что я с трудом могла дышать.

— Анарен… — выдохнула я и вскрикнула: — Анарен!

Меня вытащили в коридор, и я услышала далекий отзвук своего имени — Анарен окликнул меня так, словно я была кем-то намного больше, чем фиктивная жена. Охранник толкнул меня в сторону лестницы — понятно, с женой государственного преступника никто не будет церемониться, и начальник тюрьмы снисходительно произнес:

— Идите, госпожа Эленандар. Я и так сделал для вас слишком много.

Я очнулась только в тюремном дворе — мать и госпожа Браунберг обнимали меня, говорили что-то успокаивающее, а я рыдала так, словно мои слезы могли все исправить.

Не могли.

И я ничего больше не могла.

Ничего не осталось, кроме отчаяния и тоски.

Анарен

Мои родители приехали под утро — от такой чести начальник тюрьмы кланялся настолько низко, что едва не подметал пол редкой шевелюрой. Мать, которая держалась прямо, как мраморная статуя, не стала, разумеется, входить в камеру — она осталась в коридоре, и я услышал, как она негромко сказала по-эльфийски:

— Вот до чего его довела дружба с гномами!

Обычно эльфы использовали всеобщий язык — когда они переходили на эльфийский, то это означало либо обсуждение тайны, либо желание напомнить окружающим, с кем именно эти окружающие имеют дело.

Отец кивнул, прошел ко мне — я подвинулся на койке, но он, разумеется, не стал садиться. Скорчил брезгливую гримасу, но в его взгляде все же было некое сочувствие.

Наверно, жених, которого доставили в тюрьму со свадебного пира, чтобы обвинить в преступлении, которого он не совершал, все-таки достоин жалости и понимания.

— Дитя Арлен умерло, — произнес он по-эльфийски. — Она переборщила с какими-то лекарствами, пытаясь вытравить плод.

— Сочувствую, — откликнулся я, хотя тут, наверно, надо было поздравлять. Арлен оправится, придет в себя и продолжит свои любовные приключения. Хотелось надеяться, что эта история подарит ей хоть немного здравомыслия. — Теперь, получается, наша свадьба не нужна.

— Тебе повезло, — пробормотал отец. — Что там за история с этим артефактом короля?

Он уже все знал — и теперь хотел услышать мою версию. Я рассказал все, не скрывая, начиная с бервенунского змея в мармеладе и заканчивая взрывом, который отправил меня в больницу с контузией. Отец слушал, кивал — иногда я бросал взгляд в коридор и видел, что мать стоит там вроде бы равнодушно, но в то же время ловя каждое слово из камеры. Начальник тюрьмы с поклоном предложил ей кофе или вино — она лишь шевельнула бровью, и он убрался.

Хельге ничего такого не предлагали. Она была всего лишь гномкой, которую чудом занесло в брак с эльфом — так считали все, кто нас видел. Но Господи, помоги мне, кажется, я влюблялся в эту девушку — самоотверженную, смелую, искреннюю.

Ни одна эльфийка не сказала бы «Я тебя не брошу» в наших обстоятельствах. Едва за мной захлопнулись бы двери камеры, любая эльфийка уже подписала бы бумаги о разводе и заказала бы службу в храме в радость избавления от такой проблемы.

Но Хельга оказалась совсем другой. Я не знал, заслуживаю ли вообще такую девушку рядом.

— Ты понимаешь, что за покушение на короля полагается четвертование? — спросил отец, когда я закончил свой рассказ. Я кивнул: Уголовный кодекс королевства не был для меня секретом. — Неважно, эльф ты, гном или человек, сначала тебе отрубают руки по частям, потом ноги и уже потом голову. А чтобы ты не умер от болевого шока и потери крови, тебе дают особые препараты.

Я вновь кивнул. Да, так и бывает.

— Я говорю все это для того, чтобы ты понял, от какой участи мы с матерью тебя избавили, — продолжал отец. — Как только мы узнали о том, что ты в тюрьме, то сразу же бросились к королю. Эти норы в пространстве просто мерзость, меня до сих пор тошнит, но другого выхода не было.

Я понимающе кивнул. Должно быть, мне следовало пасть на колени и благодарить отца за спасение моей никчемной жизни, но я этого не делал и не собирался делать.

Они спасали свою честь и деньги. С сыном-артефактором еще можно было смириться, но сын государственный преступник окончательно лишил бы их общественного уважения — значит, нужно было открывать кошелек и выручать его.

Это нормально. Это по-эльфийски.

— Как там его величество? — поинтересовался я.

— Приходит в себя. Полиция и спецслужбы роют носом землю в поисках преступника. Твой Максим Вернье носится, как ошалелый. Ты стоил нам с матерью огромных денег, Анарен. Триста тысяч крон — мы отдали их за то, что тебя не четвертуют, а отправят в ссылку.

Я с трудом сдержал удивленное присвистывание. По меркам эльфов это была солидная сумма, по меркам людей — сказочное богатство. Значит, ссылка. Интересно, куда? Впрочем, неинтересно. Я буду там один — потому что надо быть сволочью, чтобы брать с собой Хельгу.

Она такого не заслужила. Пусть остается в моем доме и распоряжается моими деньгами. Возможно, нам разрешат редкую переписку, и мы будем обмениваться посланиями — или не будем, потому что между нами только брак понарошку, не более.

— Надо же, — проговорил я. — Что ж, не буду скрывать: я вам благодарен. Спасибо, отец.

Мать в коридоре вздохнула, поднесла платок к сухим глазам. Честь семьи была спасена, бракованный сын отправится на очередной край географии, и мои родители заживут спокойно.

— Куда меня отправляют?

— В Хаттавертте. Даже не тюрьма, поселение под надзором местной полиции.

Хаттавертте. Судя по названию, это Северный удел — сосны, морошка, лоси и медведи, деревянные статуи языческих божков в бескрайних лесах. Ну ничего, и на севере есть солнце. К тому же моя ссылка не навсегда: Максим найдет настоящего преступника, и я вернусь.

Конечно, глупо надеяться, что Хельга меня дождется, пусть она и смотрела на меня так, словно была готова на все, чтобы не расставаться.

— Мы все это сделали не ради чести семьи, — отец говорил так, словно ему было больно и тяжело переступать через себя, но он не мог промолчать. — Мы отдали часть состояния потому, что ты наш сын. И мы тебя любим, пусть ты и уверен, что это не так.

Я хотел было поблагодарить его снова — но слова растаяли. Не знаю, верил ли я отцу до конца, но он, кажется, говорил вполне искренне.

— Твоя жена поедет с тобой, — усмехнулся он, и я понял, что дело тут не в любви, а исключительно в душевном комфорте и чести старших Эленандаров. — Должен же кто-то штопать тебе носки в тех краях?

Хельга

Вот и живы. Вот и слава Богу.

А Север? Так и что Север, люди везде живут. А подальше от бурного мира — это иногда тоже очень хорошо. Ничего, пойдет дело потихоньку. Тот, кто покушался на короля, обязательно попробует повторить покушение — и его, голубчика, сцапают, и мы вернемся.

— В этом Хаттавертте гномы не селятся, у нас таких дураков нету, — сообщил отец. Когда нас с Анареном погрузили в вагон под конвоем, чтобы отправить в ссылку, он сунул сопровождающему офицеру пару монет, и мой брат принялся проворно загружать тюки с вещами, которые, по мнению отца и матери, могли пригодиться нам на севере. Тюков была добрая дюжина, и набиты они были так, что едва не трескались. — Но там через десять миль к западу есть городок Ламтамара, там гномья община. Я им написал — если что, встретят, приветят, помогут. Обращайся, не чинясь.

Мать и сестры плакали. Семья Браунбергов, которая пришла проводить нас, тоже шмыгала носами. Мы все обнялись, и я едва не разревелась в голос от тоски, которая сжала сердце. Я покидала дом уже во второй раз за месяц, и чувство неустроенности и сиротства сделалось настолько глухим и беспощадным, что земля уходила из-под ног.

Но как бы я могла оставить Анарена? Как бы он отправился в северную глушь, а я зажила бы себе дальше в его доме? Нет, это совершенно невозможно, хотя он с его эльфийским воспитанием, кажется, ждал от меня именно этого.

Не дождался. Я не из тех, кто бросает близких в трудную минуту — особенно таких близких, которые, не задумываясь, спасали мою жизнь.

И вот мы сели на жесткие скамейки в купе, охранники заняли места в коридоре, и поезд мягко качнулся и поплыл на север. Родители и сестры, господин и госпожа Браунберг, мой брат махали нам вслед, и почему-то я подумала, что больше их не увижу. От этого стало так горько, что я все-таки заплакала, уткнувшись лицом в платок.

Подсев ко мне, Анарен обнял меня за плечи и негромко произнес:

— Хельга, ты можешь остаться. Ты правда можешь. Я скажу сопровождающим, ты выйдешь на следующей станции.

Он не хотел для меня испытаний. Ясно, что жизнь в ссылке это не сахар и не мед. Нас собирались поселить в доме под полицейским надзором, но вряд ли это был такой дом, в котором Анарен жил в Холинбурге. А впереди зима, морозы и ветра — это в Подгорье тепло в любое время года, потому что там работают гигантские печи, поднимая тепло из земных глубин, а север проморозит нам косточки…