Лариса Иванова – Тайна серого тумана. Сон короля. Книга вторая (страница 1)

Тайна серого тумана. Сон короля.

Часть 1.

Весть

Глава 1

Цветущая деревня

Той весной деревня, которую раньше называли Серой Окраиной, проснулась такой, какой её не помнили даже самые старые тролли. А теперь старых троллей не осталось — вместо них по улицам ходили люди, щурились на солнце и улыбались, будто пробовали это чувство заново.

Дома больше не походили друг на друга. На улице, что вела к колодцу, каждый второй дом щеголял новой крышей: кто-то выкрасил её в цвет молодой листвы, кто-то — в цвет утреннего неба, а дом пекаря Филиппа сиял такой желтизной, что на него слетались пчёлы, принимая за огромный цветок.

Волшебница Шляпница — или просто Шляпница, как все её звали — ходила вдоль заборов с ведёрком краски и кистью и норовила превратить каждую серую доску в полоску радуги. Её сестра, волшебница Лада, сидела на крыльце с гуслями (она нашла их на чердаке, настроила за три вечера, и теперь они звучали, как весенний ручей) и тихо напевала что-то такое, от чего у прохожих сами собой начинали пританцовывать ноги.

— Лада, ты мне забор испортишь! — крикнула Шляпница, обернувшись. — Он у меня уже почти зелёный, а от твоей музыки он станет синим!

— Не забор станет синим, а у тебя настроение, — отозвалась Лада, не переставая перебирать струны.

Шляпница фыркнула, но тут же поймала себя на том, что напевает ту же мелодию.

Посреди этой суматохи, на лавочке у самого большого дуба, сидела Айна.

Она смотрела, как Марк устанавливает свой новый аппарат на треноге — деревянный, с огромным медным объективом, который он собрал сам по чертежам из старой книги. Марк утверждал, что теперь фотографии будут не просто чёрно-белыми, а почти цветными, если долго смотреть и верить.

— Смотри не шевелись! — скомандовал он проходившей мимо соседке с корзиной.

Соседка замерла, вытаращив глаза, а Марк щёлкнул затвором. Из аппарата пахнуло озоном и чем-то ещё, напоминающим свежую траву.

— Получилось? — спросила Айна.

— Не знаю, — честно признался Марк, выныривая из-под чёрной ткани. — Но я почти уверен, что на снимке у неё шляпа будет лиловая. А у тебя — как ты сегодня?

Айна посмотрела на своё платье. Оно было синим, с вышитыми по подолу белыми цветами. Шляпница сшила его на прошлой неделе и сказала: «Это платье смеха. Когда надеваешь его, даже в пасмурный день становится солнечно».

— Сегодня у меня настроение цвета василька, — сказала Айна.

— Тогда я сделаю твой портрет, — решил Марк. — Васильковый цвет я ещё не пробовал.

Он уже приноравливался к объективу, когда из-за угла выбежала Лира.

Лира была старше Айны на несколько лет, но в последнее время они так сдружились, что их путали: «Опять эти сёстры бегают, не разберёшь, кто есть кто». Лира держала в руках противень, ещё горячий, и пахло от него так, что у Марка живот заурчал.

— Пироги! — объявила Лира, плюхаясь на лавку рядом с Айной. — С брусникой. Я сегодня встала до зари, чтобы собрать ягоды. Думала, их уже никто не помнит, а они растут на том склоне, где раньше был серый туман. Теперь там солнце и трава по пояс.

Она отломила краюшку пирога и протянула Айне. Та взяла, надкусила — и на миг ей показалось, что она ест не просто бруснику, а целое лето, упакованное в хрустящее тесто.

— Вкусно? — спросила Лира.

— Очень, — ответила Айна. Но в этот момент её улыбка чуть померкла.

Лира заметила. Она всегда замечала.

— Что с тобой? — тихо спросила она, пока Марк возился с аппаратом и отвлёкся на соседскую кошку, которая уселась прямо перед объективом.

— Не знаю, — так же тихо ответила Айна. — Всё хорошо. Всё так хорошо, что мне иногда кажется: это сон. И я боюсь проснуться.

Лира взяла её за руку.

— Это не сон. Это мы сами всё сделали. Ты, я, Марк, Шляпница, Лада. И все эти люди, которые теперь улыбаются. Серое ушло. Навсегда.

Айна хотела кивнуть, но что-то внутри неё не позволило.

Ночью ей снова приснился тот же сон.

Она стояла на высокой скале, а внизу, в тумане, угадывался замок. Не такой, как их деревенские дома, — огромный, сложенный из чёрного камня, с узкими окнами, которые смотрели на мир, как прищуренные глаза.

И там внутри, кто-то был. Кто-то сидел на троне, сжимая подлокотники так сильно, что камень трескался.

Кто-то дышал тяжело и часто.

Кто-то шептал: «Они разрушили мой порядок. Они вернули звук. Они вернули цвет. Я пойду и верну все на места».

Айна просыпалась в холодном поту, и долго не могла понять, где она: в своей светлой комнате, где на окнах висят занавески, вышитые Шляпницей, или всё ещё там, в темноте замка.

Она вставала, подходила к окну. Деревня спала. Крыши мирно темнели под луной, и только где-то далеко, на юго-востоке, небо было чуть темнее, чем следовало. Как будто туман, который они прогнали, собрался там, у горизонта, и ждал.

— Навсегда, — прошептала Айна, вспоминая слова Лиры. — Ты сказала «навсегда». Но я чувствую: это не так.

Она не знала, что за сила живёт в ней. Не знала, что её сны — это не просто страх. Это предчувствие. И что очень скоро тот, кто сжимал кулаки в чёрном замке, поднимет своё войско.

А пока деревня спала, укутанная тишиной и лунным светом. Марк досматривал сон про аппарат, который пел песни. Шляпница мерила перед зеркалом новую шляпу с перьями. Лада перебирала во сне струны. Лира улыбалась и видела во сне отца, которого не помнила.

А Айна стояла у окна и ждала утра.

Потому что чувствовала: утро принесёт не только солнце.

Глава 2

Доносчики короля

Чёрный замок стоял на скале, и даже ветер обходил его стороной.

Он был сложен из камня, который когда-то называли «драконьим сланцем», но теперь никто не помнил этого названия. Как не помнили и того, что стены когда-то были тёплыми на ощупь, а в высоких окнах отражалось небо. Теперь окна смотрели в никуда, а стены источали холод, который чувствовался даже сквозь доспехи.

В тронном зале не было факелов. Свет сюда почти не проникал, и если бы кто-то случайно забрёл в эти покои, он решил бы, что зал пуст. Но зал не был пуст.

На троне, вырубленном из цельной глыбы базальта, сидел Король.

Он был огромен. Не потому, что природа наделила его большим ростом, а потому, что камень, сковавший его тело, прибавлял веса и мощи каждому движению. Его лицо напоминало скалу, с которой ветер столетиями сдувал песок: жёсткие черты, глубокие трещины-морщины, глаза цвета мокрого гранита. Он не моргал. Он смотрел прямо перед собой, и во взгляде его не было ничего — ни гнева, ни печали, ни надежды. Только ожидание.

Король ждал. Он всегда ждал. Ждал, когда мир окончательно подчинится его закону.

Закон был прост и страшен: никаких красок, никаких звуков, никакой радости. Всё, что напоминало о жизни, должно было замереть. Всё, что пело, смеялось, сверкало, — превратиться в серый пепел. Король не объяснял, почему. Он просто приказывал, и его слово было тяжелее камня.

В тишине зала что-то шевельнулось.

Сначала казалось, что это просто дрожит воздух у колонн. Потом тени, лежавшие вдоль стен, вдруг сгустились, отделились от пола и поползли к трону. Они двигались беззвучно, не касаясь каменных плит, и в них нельзя было разглядеть ни лиц, ни рук — только очертания, похожие на людей, вырезанных из ночи.

Лазутчики. Те немногие, кого Король оставил при себе, когда мир превращался в камень. Они не были троллями — тролли были тяжёлыми, неповоротливыми, слишком плотными. Лазутчики были лёгкими, как дым. Они могли проходить сквозь щели, слушать под дверями, видеть в темноте. И они помнили всё.

Они остановились перед троном и замерли, чуть колыхаясь, как пламя серой свечи.

— Говорите, — приказал Король. Голос его звучал, как камнепад: низко, глухо, с вибрацией, которая отдавалась в полу.

Первый лазутчик шагнул вперёд. Внутри его тени мелькнуло что-то, похожее на рот.

— На севере, государь. Дальняя деревня. Та, что у Лисьей горы.

— Там все превращены. Я помню. Двадцать лет назад я сам прошёл по тем местам. — Король даже не повернул головы.

— Были превращены, — осторожно поправил лазутчик. — Теперь они проснулись.

Тишина, повисшая в зале, стала тяжелее камня.

— Проснулись? — переспросил Король. В его голосе не было удивления. Только медленное, тяжёлое кипение.

— Мы видели своими глазами, — вступил второй лазутчик. Его тень была ниже и шире, словно он умел прижиматься к земле. — В той деревне… зима пришла не по правилам.