Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 7)
Вы не можете себе представить, в какой тревоге я нахожусь – не знать, что с вами, ужасно; никогда я так душевно не мучилась, а вместе с тем, судите сами, я должна через два дня уехать, не зная о вас ничего верного. Нет, за всю мою жизнь не переживала я ничего более ужасного – не знаю, как я не сошла от всего этого с ума. А я то надеялась наконец увидеть вас в ближайшие дни! Подумайте, каким неожиданным ударом должно было быть для меня известие о вашем отъезде в Москву! Однако, дойдёт ли до вас это письмо, и где оно застанет вас? – вот вопросы, на которые никто не может дать ответ. Вы, может быть, сочтёте, что я поступаю очень плохо тем, что пишу вам – я и сама думаю то же, но не могу лишить себя этого единственного утешения, мне остающегося. Я пишу вам через Вяземского; он не знает от кого письмо, и поклялся сжечь его, если не сможет передать его вам. Да и доставит ли оно вам радость? – быть может вы очень изменились за эти несколько месяцев – возможно, что оно покажется вам даже неуместным, – признаюсь, эта мысль для меня ужасна, но сейчас я не в силах думать ни о чем, кроме опасности, которой вы подвергаетесь, и пренебрегаю всякими другими соображениями. Если это вам возможно, напишите мне хоть словечко в ответ. Дельвиг собирался было написать вам вместе со мною длинное письмо, чтобы просить вас быть осмотрительным!! – Очень боюсь, что вы держались не так. – Боже, как я была бы счастлива узнать, что вас простили, – пусть даже ценою того, что никогда больше не увижу вас, хотя это условие страшит меня как смерть. На этот раз вы не скажете, что это письмо остроумно, в нём нет здравого смысла, и всё же посылаю вам таким, каково оно есть. Как это поистине страшно оказаться каторжником!
Прощайте, какое счастье, если всё кончится хорошо, в противном случае, не знаю, что со мной станется. Я очень скомпрометировала себя вчера, когда узнала эту ужасную новость, а несколькими часами раньше я была в театре и лорнировала кн. Вяземского, чтобы иметь возможность рассказать вам о нём по возвращении! Мне надо бы ещё многое сказать вам, но нынче я наговорю слишком много или слишком мало, и думаю, что кончу тем, что разорву своё письмо.
Кузина моя Аннета Керн живейшим образом интересуется вашей участью. Мы говорим только о вас: она одна понимает меня, и только с ней я плачу. Мне так трудно притвориться, а я вынуждена представляться весёлою, когда душа у меня разрывается. Нетти тоже очень обеспокоена вашей судьбой. Да спасёт и охранит вас небо! – Подумайте, что буду чувствовать по приезде в Тригорское. Какая пустота и какая мука! Все будет напоминать мне о вас, а я то думала с совсем другим чувством подъезжать к этим местам; Тригорское стало мне дорого, я рассчитывала опять найти там для себя жизнь, как не терпелось мне вернуться туда, а теперь я найду там только мучительные воспоминания. Зачем я уехала оттуда? Увы! Однако я слишком много говорю вам о своих чувствах. Пора кончать. Прощайте! Сохраните для меня капельку приязни: то, что я чувствую к вам, заслуживает этого.
Боже, если бы мне довелось увидеть вас довольным и счастливым!»
Анна Николаевна, узнав в Петербурге о внезапном отъезде Пушкина из Михайловского в сопровождении фельдъегеря, была смертельно напугана. Тревожились все обитатели Тригорского и Михайловского: от крепостных, печалившихся о судьбе доброго барина, до друзей и поклонниц поэта, опасавшихся чуть ли не грозившей ему сибирской каторги.
«Я так мало эгоистична, что радуюсь вашему освобождению и поздравляю вас с ним, хотя вздыхаю, когда пишу это, и в глубине души дала бы многое, чтобы вы были еще в Михайловском, и все мои усилия быть благородной не могут заглушить чувство боли, которое я испытываю от того, что не найду вас больше в Тригорском, куда влечет меня сейчас моя несчастная звезда, чего бы только не отдала я за то, чтобы не уезжать из него вовсе и не возвращаться туда сейчас.
Я послала вам длинное письмо с князем Вяземским – мне хотелось бы, чтобы оно не дошло до вас, я была тогда в отчаянии, узнав, что вас взяли, и не знаю, каких только безрассудств я не наделала бы. Князя я увидела в театре и занималась только тем, что лорнировала его в течение всего спектакля, я надеялась тогда рассказать вам о нем! —
Я была чрезвычайно рада вновь увидеться с вашей сестрой – она очаровательна – знаете, я нахожу, что она очень похожа на вас. Не понимаю, как не заметила этого раньше. Скажите, пожалуйста, почему вы перестали мне писать – из равнодушия или забвения? Гадкий вы. Вы не заслуживаете любви, мне надо свести с вами много счётов – но горе, которое я испытываю оттого, что не увижу вас больше, заставляет меня всё забыть… Скажите мне, прошу вас, почему вы перестали мне писать: безразличие или забвение? Гадкий вы! недостойны вы того, чтобы вас любили, много счетов нужно было бы мне свести с вами, но горесть, что я больше не увижу вас, заставляет меня все забыть…
<…>
А. Kern вам велит сказать, что она бескорыстно радуется вашему благополучию <Приписано рукою Керн> и любит искренно без затей. <Анна Вульф> Прощайте, мои радости, миновавшие и неповторимые. Никогда в жизни никто не заставит меня испытывать такие волнения и ощущения, какие я чувствовала возле вас. Письмо моё доказывает, какое у меня доверие к вам. – Надеюсь поэтому, что вы не станете меня компрометировать и разорвете это письмо; получу ли я на него ответ?
Господину Александру П. – подставному братцу, дабы не скандализировать общество»
Изо всей обширной переписки между Анной Вульф и Пушкиным сохранилось всего шесть её писем к поэту, переданные Наталией Николаевной Пушкиной-Ланской в конце 1849 – начале 1850-х издателю Павлу Васильевичу Анненкову, и два (одно из них препроводительная записка) – к Анне от Александра Сергеевича.
Недаром будущий биограф поэта тотчас оценил, какое неведомое богатство попало ему в руки!
1825
Озорные стихи, по свидетельству Анны Керн, были написаны для альбома Анны Вульф, и Пушкин «два последние стиха означил точками». Помимо воли влюблённой Анны посвящение это оказалось достоянием грядущих поколений.
А какие шутки порой отпускал Пушкин по её адресу! Вот он, смеясь, пишет Вяземскому: «Ради соли, вообрази, что это было сказано девушке лет 26: – Что более вам нравится? запах розы или резеды? – Запах селёдки». В то время Анне Вульф сравнялось как раз двадцать шесть лет.
Нет, вовсе не случайно Викентий Вересаев, через столетие, заметил: «У Пушкина был с нею (Анной Вульф) самый вялый и прозаический роман, и в одном из писем к ней он сам называл себя её “прозаическим обожателем”».
Черновой набросок стихотворения, обращённого к Анне Вульф.