Лара Тополева – Океан (страница 3)

Её муж в этом смысле не отличался щепетильностью. Знакомясь с русскоязычными, Алекс спрашивал в лоб: «А как вы приехали? A по какой программе? А как остались?» Алина не раз объясняла, что подобные вопросы могут смутить, особенно одинокую женщину. Естественно, все выиграли лотерею на «гринку» – кто же признается, что легализовался через фиктивный брак?

Так как в их компашке на этот раз оказались новенькие, все начали делиться своими историями легализации. Большинство, как водится, подавали на «политику», в том числе Игорь, который впоследствии получил номер социального обеспечения и разрешение на работу. Теперь подавать на «политику» стало легче «благодаря» Путину. Достаточно было сочинить легенду про митинги-протесты, где наш герой подвергался жестоким избиениям ОМОНа, и подвязать к ней липовые справочки и поддельные душераздирающие снимки.

– А из меня сотворили еврея! – вдруг подключился хорошо поддатый Валентин.

Ольга внимательно посмотрела на мужа, но ничего не сказала.

Народ зашебуршился, Вальца начали засыпать вопросами, и даже его сын-подросток озадачился, стоит ли им с сестрой теперь считать себя евреями.

– Это всё мой иммиграционный адвокат по кличке Копатыч, – бравировал Валентин, явно получая удовольствие от своего рассказа. – Он хитрый как чёрт, голова – Дом Советов. Когда мы поняли, что по extraordinary[4] я не пройду, да и местные невесты в очередь не стоят, Копатыч покумекал и придумал схему…

– Да не был он адвокатом, – сквозь смех возразил Алекс. – Он был паралегал[5].

– Да всё один хрен! – перебил его друг. – Короче, Копатыч – гений. Он мне говорит: «Валец! Кто у нас был вечным, а? Ну кто? Правильно, вечным был жид. Это знание даёт нам уверенность, что еврейскую тему не задушишь, не убьёшь. А посему, истинно говорю тебе, Валя, быть тебе евреем!» Я, нет, вы слышите, я – еврей! – Он чуть не повалился со складного стула, потянув за собой пластиковую тарелку. – «Ну, на это я пойти не могу», – ответил я Копатычу, но он обозвал меня придурком и велел заткнуться. Клянусь, дело было не во мне и даже не в бабках, которые я ему платил, а в реализации его грандиозного плана. Он мнил себя великим комбинатором, и, скажу вам без ложной скромности, мой кейс стал лучшим его делом! Вершиной карьеры! Жемчужиной! Джекпотом! В общем, я покорился, – продолжал распинаться Валентин, подкрепляя свои слова пантомимой из оперы «несчастный еврей»: брови домиком, уголки губ опущены вниз.

– Ты засел за Тору, примерил пейсы, – хохоча, продолжил за него Игорь.

– Не совсем так. Мне перекрасили волосы и даже усы! И не в брюнета – из меня сделали рыжего еврея!

Алина посмотрела на Валентина через призму своего художественного образования и вообразила, как его продолговатое лицо с голубыми глазами и крупным носом обрамляется не блондинистым ореолом, а рыжиной. Надо признать, идея сделать из Вальца рыжего еврея была гениальной. При хорошо отрепетированной легенде иммиграционный офицер запросто мог поверить в притеснения бедного рыжего еврея ужасными русскими. А свидетельство о рождении с отметкой об «особой» национальности, как и все другие документы, было искусно подделано в адвокатской конторе.

Алина перехватила взгляд Ольги, которая смотрела то на неё, то на Валю, – было ясно, что дома мужу хорошенько достанется. Обычно на барбекю старались избегать обсуждения национальных вопросов, но, как говорят, организм нашего человека не в состоянии вместить одновременно и алкоголь, и антисемитизм: стоит ввести в него немного алкоголя – и антисемитизм тут же вылезает наружу.

После «еврейской темы» все другие казались пресными, так что вскоре компания стала расходиться. Никита юркнул на заднее сиденье их «мерса» и, едва пристегнувшись, задремал. Алекс ещё минут пятнадцать обнимался с товарищами, а потом подошёл к машине. Алина посмотрела ему в глаза.

– Ты же сказал, что точно ведёшь обратно, чтобы я веселилась и ни о чём не беспокоилась?

– А я что? Я пожалуйста. Могу рулить хоть в Сан-Франциско, я слово своё держу, – произнёс Алекс пьяненьким голосом.

– Ты же нетрезвый, причём сильно!

– Было бы предложено, – парировал муж, пожал плечами и, слегка пошатываясь, поплёлся к Толкунову, чтобы ещё раз обнять его по-братски и хлопнуть на посошок.

Возвращался Алекс ещё более шаткой походкой. Приблизившись к Алине, он резко изменился прямо на её глазах: улыбка сползла, желваки заходили, взгляд уткнулся в землю. Минуту спустя он плюхнулся на пассажирское сиденье, навалился боком на дверь и замер с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Она сама не переносила тяжёлый запах алкоголя, выпивала редко, чисто символически, поэтому все эти годы страховала мужа, когда они выезжали куда-то вместе. Ей было не в тягость, право, но ведь он обещал не злоупотреблять и нарушил своё слово, как это бывало не раз… И она не раз закрывала на это глаза, как и на многое другое в последнее время…

Мысленно помолившись, Алина завела машину и тронулась вперёд, в темноту, навстречу крутому серпантину. Потерпеть, выдержать эти сорок минут мучительного горного спуска, а потом – всё: цивилизация, прямые освещённые дороги, заправки, светофоры, людные улицы. Периодически включая дальний свет, она потихонечку двигалась в направлении дома. Её скорость, конечно, не выдерживала никакой критики, но ехать больше двадцати миль в час Алину не заставил бы ни Бог, ни чёрт. Она воспользовалась небольшой хитростью и включила аварийку. Страшнее всего было ожидание встречных авто, внезапно выскакивающих из-за резких поворотов, – Алине казалось, они с сумасшедшей скоростью несутся, чтобы непременно столкнуться с их машиной лоб в лоб. Она силой воли заставляла себя отводить взгляд от слепящих фар.

«Нельзя на Алекса рассчитывать. Я должна всегда брать с собой очки для ночного вождения. Но если человек клянётся… Нет… Надеяться можно только на себя, никому нет до тебя дела». На секунду она прекратила внутренний диалог и с ужасом осознала, что паника не просто подобралась к горлу, а вот-вот накроет её с головой.

«Ты никуда не летишь, никуда не летишь», – успокаивала она себя, но другой голос в голове издевательски возражал: «Не факт. Всё бывает, всякое случается».

Её акрофобия началась давно, ещё в юности, но проявляла себя деликатно и всегда оставляла возможность договориться с собой. Однако периодически паника брала верх и сознание спутывалось. Вот и теперь. Серпантин, казалось, не заканчивался. Темнота разжигала воображение, вызывала из памяти разные моменты, смешивала их, накладывая друг на друга… Нежность Алекса на заре их отношений, то, как он делал ей уколы, когда они планировали операцию ЭКО, как ночевал трое суток в больнице на раскладном диване, когда родился Никита, их вечерние посиделки и разговоры о литературе, философии, политике… И ещё – его детские фото, с которых смотрел вихрастый мальчишка в советских колготках, с неряшливыми складками на коленках. В последние месяцы Алине казалось, что её мужа больше нет – он остался в том кадре, а тот, что ходит в его теле, страдает амнезией, безразличием и алкоголизмом. Да и у неё самой всё было хорошо только внешне – внутри уже давно коптили круглосуточно работающие заводики раздражения.

Припарковав машину, она выключила зажигание и с облегчением вздохнула – этот день наконец-то закончился. Алина ещё не подозревала, что это лишь начало сложной истории, которая радикально изменит её жизнь.

Глава 4

Если бы Алекса спросили, когда к нему пришло осознание себя как личности и как мужчины, он не задумываясь ответил бы: в три года. Он помнил всё в деталях: мальчик постарше толкнул его на детской площадке, Алекс упал и ударился коленкой о деревянный край песочницы. Весь в слезах, с криком «мама-а-а!» он побежал домой исцелять разбитую коленку любовью. Мамы Клавы дома не оказалось. Увидев Алекса, отец Василий не бросился его жалеть, а только рявкнул: «Хватит мамкаться, взрослый уже мальчик! Пора самому решать свои проблемы!» Алекса эти слова привели в чувство, точно внутри кто-то переключил телевизор с мультиков на какую-то непонятную и серьёзную передачу. Малыш внезапно вытер рукавом сопливый нос и шагнул во взрослый мир – пошёл на кухню, встал на табуретку, вытащил из аптечки зелёнку и щедро полил ею ссадину. Защипало так, что стало трудно дышать, но Саша даже не пикнул. Он привыкал сам решать свои проблемы. Если его обижали в садике, а потом в школе, он больше на рассказывал об этом матери. Он научился сам находить выход из сложных ситуаций, а если выхода не было, переживал обстоятельства, сжав зубы, и никогда и никому не жаловался.

Тот комментарий отца к разбитой коленке был самым сильным эпизодом его участия в воспитании мальчика. Василий редко интересовался детьми – растут и растут. Трудился он вахтовым методом где-то на севере: пропадал месяцами, а потом заваливался на порог, привозя неплохой заработок. Он не знал, что такое бессонные ночи, хронический отит у дочки и ежевесенняя аллергия у сына, но обеспечивал семью пропитанием, крышей над головой и каникулами на море – для всего остального была мать.

В те короткие промежутки, когда отец бывал дома, в их тесной кухне собиралась толпа отцовских товарищей; оттуда доносился запах солёной рыбы и выпивки, сдобренный обрывками болтовни и песнями, сложенными в хриплое мужское многоголосье. Алексу вход был заказан. Позже, став уже взрослым и испытывая потребность заполнять душевную пустоту человеческим теплом, он часто приглашал друзей к себе домой на барбекю и вечеринки.