Лара Барох – Главная роль актрисы-попаданки (страница 6)

Морщинка между его бровей разом разгладилась. Он думал, я буду просить о помощи? Непременно буду, но вначале следует его расположить к себе.

И секретарь уверенно шагнул в умело расставленный мной капкан. Он начал с того, что милостью Его императорского величества нам предоставлена возможность погрузиться в мир искусства. Разнообразить свои серые будни, прожить вместе с героями спектаклей множество жизней, прочувствовать их страхи и триумфы. В общем, говорил секретарь самозабвенно, по всей видимости, он искренне горел театром.

Затем я осторожно подвела его к вопросу лучшей сцены столицы, лучшей актрисы, и вот когда он полностью расслабился и потерял контроль над ситуацией, смело заявила:

— Позвольте и мне стать частью этого восхитительного мира. — И, не давая ему опомниться, стала предлагать посмотреть меня на сцене. Сцепив руки на груди и напуская на лицо моляще-просящее выражение.

— Анна Сергеевна, я уже имел честь видеть вас в гневе. И признаться, меня поразила глубина чувств, масштаб, с которым вы выговаривали охране. Но, видите ли, ваш неоспоримый талант не играет ровно никакой роли на фоне происходящего.

Ну вот, опять он про сплетни в Петербурге. Хорошо же все начиналось. Зачем он дурное вспомнил?

— Эрнест Дмитриевич, люди пошумят и забудут, к тому же окончательного решения от семьи я не получила и после этого визита намерена направиться напрямую к папá. Смею вас заверить, уже до конца недели мы с семьей воссоединимся.

Я говорила четко, уверенно, это не пустые обещания, это, можно сказать, свершившийся факт. Осталась сущая формальность — разговор с родителем.

Но, судя по лицу секретаря, он не разделял моего оптимизма.

— Анна Сергеевна, видите ли… Императорский театр стоит на незыблемых принципах, таких как уважение, честь, склонение перед монаршей семьей. Наши театры посещают лучшие люди империи, и при этом с семьями. Нередки случаи визита и высочайших особ. Приняв вас в труппу, мы таким образом поддержим вас и выступим против основ самодержавия. Уверяю вас, разразится грандиозный скандал, вплоть до закрытия театров. А этого допустить никак не возможно.

— Но я могу выступать в гриме…

Не сдаваться! Я уверена, что это не окончательный отказ.

— Сударыня, разве можно скрыть маской сам факт пребывания вас в труппе? — усмехнулся он.

Здесь соглашусь. Актерская среда питается сплетнями как никакая другая. Живет ими.

— Мой вам совет: воссоединитесь с семьей, начинайте посещать балы и светские приемы. А уже ближе к зиме приходите наниматься в труппу.

Немолявич протянул мне свою визитку. Ну, что я говорила! Мне выписали аванс! Дело за малым — помириться с папá.

— А уж если этого не случится, лучшим будет для вас покинуть столицу, ибо здесь вы не сможете вести привычную вам жизнь. И прошу меня простить за столь резкое высказывание, — поклонился он.

И, обогнув меня, скрылся за спинами охранников.

О боги — Станиславский и Немирович-Данченко! Я твердо убеждена, что во всей этой истории, случившейся со мной, не обошлось без вашего вмешательства! Я чувствую ваши подсказки на каждом шагу.

От осуществления заветной мечты меня отделяет совсем немного: сложный разговор с родителем и полгода времени. Но что такое полгода по сравнению с тем обожанием публики, которое мне уготовано?

Что же касается отца. Я прошла путь к славе один раз, и он далеко не всегда был усыпан цветами. Поэтому к сложностям я готова, главное, у меня есть цель и даже первый покровитель.

С отцом до того говорила глупая девчонка. Ну что она могла ему сказать? Какие доводы привести? Совсем другое дело я, прожившая жизнь. Положа руку на сердце, я считаю, что такого безобразия спускать юной девушке нельзя. И в этом я целиком и полностью на стороне отца. Только вот сейчас в ее теле я, поэтому свою сердечную позицию отложу до лучших времен.

Засунув в корсет, ближе к сердцу, заветную карточку — мой пропуск в мир искусства, я направилась к отцу. До обеда еще есть время, боги за меня, и не буду предугадывать события, но что-то мне подсказывает, что эту ночь я проведу в родном доме. В роскоши, к которой привыкла.

Секретарь отца поднялся из-за стола при моем появлении.

— Анна Сергеевна, вам бы не следовало…

— Федор, — я прервала его на полуслове, — папá у себя? Один?

Я решительно взялась за ручку двери и одарила его величественным взглядом.

— Да, один, проходите… — обреченно выдохнул он.

То-то же, а то моду взяли учить меня, что делать. Я к родному отцу иду, не к чужому дядьке.

Отец сидел за столом и просматривал бумаги. Крепко сбитый еще молодой мужчина, правда, голова вся в серебре, и это выдавало его возраст.

— Доброго дня, папá, — произнесла я по-французски и склонила голову в реверансе.

Он поднял взгляд от бумаг, нарочито внимательно меня осмотрел и наконец пригласил присесть.

Совершенно спокойный, уравновешенный мужчина. Чернильницами не кидается, а что вид усталый, то это объяснимо большой нагрузкой в работе. Уверена, у нас получится конструктивный разговор двух взрослых людей.

— Я слышал новость, что твой муж застрелился. Но это ничего не меняет.

А мужчина-то конкретный! Не стал ходить вокруг да около. Мне импонируют такие.

— Папá, за эти две недели я поумнела. Сейчас перед тобой не та девочка, что болтала глупости и играла в саду. Перед тобой взрослая женщина, резко возмужавшая за столь короткий срок. У меня изменились приоритеты, и то, что раньше я считала пустяком, само собой разумеющимся, данностью мне по рождению, сейчас для меня высшая ценность. Не стану перекладывать вину за содеянное на кого-либо. Вся она целиком и полностью лежит на мне. Признаю и горячо раскаиваюсь. Ах, как бы мне хотелось со своими сегодняшними знаниями вернуться на три недели назад. Все бы за это отдала. Одно твое слово — и я покорно, с опущенной головой приму любое наказание, ибо заслужила и вынесу его с честью, чему ты меня и учил. Молю только об одном: дай мне шанс исправить свою ошибку. Позволь доказать, что я в полной мере осознала, что натворила. Не прогоняй меня, папá.

Говорила я уверенно. Не торопилась, четко проговаривала каждое слово, делала паузы в нужных местах. И, надо отдать должное, отец, откинувшись на спинку кресла и сцепив руки в замок на животе, ни разу меня не прервал. Выслушал со всем вниманием.

— Сейчас я вправду вижу перед собой взрослого человека.

Внутри я начала очень осторожно разворачиваться, чтобы пуститься в пляс.

— Твои слова ничего не решают. Второй шанс я тебе не предоставлю. Как взрослая женщина, ты должна понимать, что твой поступок отразился на всей нашей семье. Прими я тебя обратно, мои компаньоны посчитают меня чересчур мягкосердечным, покладистым. Мое сотрудничество с ними здорово осложнится. А я этого не хочу. У меня семья, дети. Кроме того, ты подумала о братьях и сестрах? Кто согласится породниться с нами после твоей выходки? Порог нашего дома перестанут переступать, и общество для нас отныне окажется закрытым. Возможно, я и сгущаю краски, но этому научила меня жизнь. Лучше слегка перестраховаться, чем выпустить контроль из рук.

Жизнь покидала меня по капле при его словах. Причем я прекрасно видела, что отец не угрожает. Он проговаривает уже свершившийся факт. Спокойно, без крика и оскорблений, он уже все решил. И изменить, повернуть вспять невозможно. Нет такой силы во всем мире.

Бесполезно приводить доводы, биться в ногах, резать вены. Не поможет. Я молчала, и лишь хрустальные слезы катились из глаз. Я оплакивала себя и свою мечту.

— Позволь дать тебе совет: уезжай отсюда навсегда. Найди себе мужа, устройся, заведи семью и никогда не напоминай ни мне, ни маме о себе. Я надеюсь на твое благоразумие. Либо уходи в монастырь. Возможно, это будет даже лучшим решением для тебя. Но не ищи больше встречи со мной. Ты вынудишь меня к более решительным действиям, и, Бог свидетель, я их выполню.

Отец молчал, я беззвучно плакала, но он не гнал меня. Еще минуту. Останусь, побуду живой, потому что после того, как выйду на улицу, жизнь для меня закончится.

Отец потянулся к сейфу, достал оттуда пачку ассигнаций и положил на стол ближе ко мне.

— Уходи.

Глава 10

После разговора с отцом я умерла. Осталась биологическая оболочка, которую, словно куклу, таскала за собой Луша. Внутри меня ничего не осталось.

Боги! Зачем вы подарили мне новую юную жизнь и так жестоко отобрали все остальное? Вам ли не знать, что единственное мое самое страстное желание — театр.

Да и не умею я ничего другого. Кофе сварить могу, яичницу пожарить. А тот же суп или каша для меня недосягаемы в умении. С тех пор как ко мне пришла слава, в доме всегда жили помощницы. Готовка, уборка, поддержание моего гардероба — все на них. Отдельный человек занимался моим расписанием и лишь подсказывал: «Сегодня выступление в театре, завтра вылетаем на съемки в Одессу».

Для чего я здесь? В самом роскошном периоде Российской империи, среди выдающейся плеяды живописцев, поэтов, скульпторов, музыкантов? А я осталась за бортом этой блестящей жизни.

Как я устроюсь в этом мире, если совершенно ничего не умею? Ни кабачки выращивать, ни изобретать что-то полезное для общества.

Я пролежала поленом несколько дней. Луша не отходила от меня. Все что-то требовала: то поесть, то обтереться влажным полотенцем. Даже откуда-то принесла мои любимые пирожные. Но я при виде их горестно разрыдалась. Отныне и навеки такая еда не для меня. Все это нужно забыть, отказаться от нарядов и общения с образованными людьми. Впредь мой удел — простые сарафаны, потому что дешевые, и такая же простая еда. Все кончено!