Лао Шэ – Записки о Кошачьем городе (страница 3)
В марте 1946 г. Лао Шэ вместе с известным драматургом Цао Юем отправляется в США для чтения лекций. В январе 1947 г. истекает срок приглашения госдепартамента, но Лао Шэ остается в Нью-Йорке, чтобы закончить трилогию «Четыре поколения под одной крышей» и организовать ее перевод на английский язык. В ноябре 1948 г. он начал писать роман «Сказители» и сразу же стал отдавать фрагменты для перевода. К апрелю 1949 г. работа была закончена. У романа необычная судьба – его китайский оригинал был утрачен, но сохранился перевод, опубликованный в Нью-Йорке под названием «The Drum Singers» (1952). Китайский читатель познакомился с этим произведением в результате обратного перевода только в 1980 г. Роман «Сказители» примечателен еще и тем, что посвящен нелегкой стезе артистов. Ремесло актера и особенно актрисы никогда не было уважаемым в старом китайском обществе. Лао Шэ сочувственно описывает их несчастья, вызванные войной и притеснениями властей. У героев реальные прототипы – близкий друг Лао Шэ сказитель Фу Шаофан и его приемная дочь Фу Шуюань, прообразом писателя Мэн Ляна был сам Лао Шэ. Позже Лао Шэ использовал полюбившиеся образы при создании пьесы «Фан Чжэньчжу» (1950) – своеобразного продолжения «Сказителей».
Возвращаясь в Китай в декабре 1949 г., писатель намеревался держаться подальше от политики и целиком отдаться написанию трех исторических романов. Жизнь распорядилась иначе. Желая быть полезным стране, он активно включился в общественную деятельность, редактировал журналы, был заместителем председателя Союза китайских писателей. В начале 1950-х гг. Лао Шэ вновь обращается к песенно-повествовательным жанрам (55 произведений), а также к музыкальной (11 пьес) и разговорной драме (18 пьес). Значительное место в его творчестве 1950–1960-х гг. занимает эссеистика и поэзия. В то же время сюжетная проза Лао Шэ не получила должного развития. Из писателей своего поколения Лао Шэ один из немногих, кто после образования КНР не утратил творческой активности. Однако, пожалуй, только пьеса «Чайная» (1957) и роман «Под пурпурными стягами» (1962), посвященные исторической тематике, сохраняют привлекательность для сегодняшнего читателя. В пьесах же, воспевающих реалии коммунистического Китая, идеология задавила художественное начало.
Стремясь соответствовать требованиям общества, Лао Шэ в 1950-е гг. до некоторой степени отказался от независимости суждений. Однако к 1963–1964 гг. писатель утратил иллюзии в отношении проводимой политики. Разочарование выразилось в уходе от современной тематики, а когда это стало невозможным – в сокращении числа работ.
Направленная на отрицание духовного и художественного наследия «культурная революция» не могла не затронуть Лао Шэ. 23 августа 1966 г. Лао Шэ подвергся избиениям и поруганию со стороны беснующихся хунвэйбинов. Он не каялся и не возводил на себя напраслину. На следующий день Лао Шэ обязали явиться на работу для продолжения «критики», однако он направился в уединенный парк у озера Тайпинху к северу от городской стены. Его тело было найдено в озере утром 25 августа и поспешно кремировано без выдачи праха. Самоубийство в Китае – традиционный акт защиты чести. Лао Шэ вернулся к своим читателям только через двенадцать лет, но уже навсегда. Время все расставило по своим местам.
Записки о Кошачьем городе
1
Межпланетный корабль разбился.
От моего старого школьного товарища, который больше полумесяца правил этим кораблем, осталось лишь нечто бесформенное. А я, видимо, жив. Как случилось, что я не погиб? Может быть, это знают волшебники, но не я.
Мы летели к Марсу. По расчетам моего покойного друга, наш корабль уже вошел в сферу притяжения Марса. Выходит, я достиг цели? Если это так, то душа моего друга может быть спокойна: ради чести оказаться первым китайцем на Марсе стоит и умереть! Но на Марс ли я попал? Могу лишь строить догадки, никаких доказательств у меня нет. Конечно, астроном определил бы, что это за планета, но я, к сожалению, понимаю в астрономии ничуть не больше, чем в древнеегипетских письменах. Друг, без сомнения, просветил бы меня… Увы! Мой добрый старый друг…
Корабль разбился. Как же я теперь вернусь на Землю? В моем распоряжении одни лохмотья, похожие на сушеный шпинат, да остатки еды в желудке. Дай бог как-то выжить здесь, не то что вернуться. Место незнакомое, и вообще неизвестно, есть ли на Марсе существа, похожие на людей. Но стоит ли подрывать свою смелость печалью? Лучше успокаивать себя мыслью, что ты «первый скиталец на Марсе»…
Конечно, все это я передумал уже потом, а тогда у меня очень кружилась голова. Рождались какие-то обрывочные мысли, но я помню только две: как вернуться и как прожить. Эти мысли сохранились в моем мозгу, словно две доски от затонувшего корабля, прибитые волной к берегу.
Итак, я пришел в себя. Первым делом нужно было похоронить останки моего бедного друга. На обломки корабля я даже не решался смотреть. Он тоже был моим добрым другом – верный корабль, принесший нас сюда… Оба моих спутника погибли, и я чувствовал себя так, будто сам виноват в их смерти. Они были нужны и полезны, но погибли, оставив жить меня, беспомощного. Дуракам счастье – какое это печальное утешение! Друга я похороню, пусть мне придется копать могилу голыми руками. Но что делать с останками корабля? Я не смел взглянуть на них…
Нужно было копать могилу, а я лишь тупо сидел и сквозь слезы глядел по сторонам. Поразительно, но все, что я тогда увидел, я помню до мельчайших подробностей, и, когда бы я ни закрыл глаза, передо мной снова встает знакомый пейзаж со всеми красками и оттенками. Только одну картину я помню так же отчетливо: могилу отца, на которую я впервые пошел в детстве вместе с матерью. Теперь я смотрел на все окружающее с испугом и растерянностью, точно маленькое деревце, каждый листочек которого чутко вздрагивает под ударами дождевых капель.
Я видел серое небо. Не пасмурное, а именно серое. Солнце грело весьма сильно – мне было жарко, – но его свет не мог соперничать с теплом, и мне даже не приходилось зажмуривать глаза. Тяжелый, горячий воздух, казалось, можно было пощупать. Он был серым, но не от пыли, так как я видел все далеко вокруг. Солнечные лучи словно растворялись во мгле, делая ее чуть светлее и придавая ей серебристо-пепельный оттенок. Это было похоже на летнюю жару в Северном Китае, когда по небу плывут сухие серые облака, но здесь воздух был еще мрачнее, тяжелее, унылее и словно прилипал к лицу. Миниатюрным подобием этого мира могла бы служить жаркая сыроварня, в которой мерцает только огонек масляной лампы. Вдалеке тянулись невысокие горы, также серые, но более темные, чем небо. На них виднелись розовые полоски, точно на шее дикого голубя.
«Какая серая страна!» – подумал я, хотя еще не знал тогда, страна ли это, заселена ли она какими-нибудь существами. На серой равнине вокруг не было ни деревьев, ни домов, ни полей – одна гладкая, тоскливо ровная поверхность с широколистной, стелющейся по земле травой. Судя по виду, почва была тучной. Почему же на ней ничего не сеют?!
Невдалеке от меня летали серые птицы с белыми хвостами, напоминавшие коршунов. Белые пятна их хвостов вносили некоторое разнообразие в этот мрачный мир, но не делали его менее унылым. Казалось, будто в пасмурное небо бросили пачку ассигнаций.
Коршуны подлетели совсем близко. Я понял, что они почуяли останки моего друга, заволновался и начал искать на земле какой-нибудь твердый предмет, но не нашел даже ветки. «Надо пошарить среди обломков корабля: железным прутом тоже можно вырыть яму!» – подумал я. Птицы уже кружили над моей головой, опускаясь все ниже и издавая протяжные, хищные крики. Искать было некогда, я подскочил к обломкам и, словно безумный, начал отрывать какой-то кусок – не помню даже от чего. Одна из птиц села. В ответ на мой вопль ее жесткие крылья задрожали, белый хвост взметнулся вверх, а когти снова оторвались от земли. Однако на смену спугнутой птице прилетели две или три другие с радостным стрекотом сорок, нашедших вкусную еду. Их собратья, летавшие в воздухе, закричали еще протяжнее, словно умоляя подождать, и вдруг все разом сели. Я тщетно пытался отломить кусок от исковерканного корпуса; по моим рукам текла кровь, но я не чувствовал боли. Накинувшись на коршунов, я стал кричать, пинать их ногами. Птицы разлетелись, но одна все-таки успела клюнуть человеческое мясо. С этого момента они перестали обращать внимание на мои пинки: только норовили клюнуть мою ногу.
Я вспомнил, что в кармане у меня лежит пистолет, судорожно нащупал его и вдруг – что за наваждение! – в каких-нибудь семи-восьми шагах от себя увидел людей с кошачьими мордами!
2
«Выхватить пистолет или подождать? – заколебался я, но в конце концов вынул руку из кармана и молча усмехнулся. – Я прилетел на Марс по собственному желанию. Еще неизвестно, убьют ли меня эти кошки – может быть, они самые милосердные существа на свете. С какой стати мне хвататься за оружие!» Добрые помыслы прибавляют храбрости, и я совсем перестал волноваться. Посмотрим, что из этого выйдет, во всяком случае, мне не следует первому нападать.
Увидев, что я не двигаюсь, пришельцы сделали два шага вперед: медленно, но решительно, как кошки, выследившие мышь. Птицы тем временем разлетелись со своей добычей… Я закрыл глаза от ужаса. И в ту же секунду меня схватили за руки. Кто бы мог подумать, что эти люди с кошачьими мордами действуют так быстро, ловко и бесшумно!