Лао Шэ – Мудрец сказал… (страница 4)
– Девятый, господин.
– На дворе распогодилось? – Чжао Цзы-юэ не спешил высовываться из-под одеяла, где было так приятно и тепло, хотя и не очень хорошо пахло.
– Давно уже, господин! Солнце высоко…
– Ну вот, теперь придется гулять не по снегу, а по грязи! – огорченно пробормотал Мудрец. – Впрочем, сон тоже полезен для здоровья. Какой же нынче день? Четверг! Утром занятий нет, так что можно и подольше поспать.
– Горячие бататы! – раздался из окна оглушительный, словно удары гонга, голос Чуня Второго – в прошлом влиятельного человека, принадлежавшего к окаймленному синему знамени [13], а теперь простого разносчика. Мудрец в отчаянии залез с головой под одеяло:
– У, мать твою, как будто обязательно надо орать! Сидел бы в такой холод дома и не мешал людям.
– Каштаны! С пылу с жару! – не унимался Чунь Второй, заполняя своим голосом всю комнату.
– Нет, не даст он мне уснуть! – разъярился Чжао Цзы-юэ. – Будь я проклят, если не вздую этого мерзавца!
Он вскочил, кое-как натянул штаны, накинул теплый халат и выбежал из дома.
– А, господин Чжао, мой бог богатства, – заулыбался Чунь Второй. – Окажите честь, отведайте каштанов, в самом деле отличные!
Его почтительный тон немного успокоил Мудреца. А Чунь продолжал:
– Подойдите поближе, господин, взгляните на бататы. Разве не чудо?
Мудрец милостиво кивнул и приблизился. Нежно-желтые бататы в котле, подернутые облачком серебристого пара, и в самом деле были очень аппетитны.
– Сколько стоит тот, что в самой серединке? – спросил Мудрец, облизнувшись и сглотнув слюну.
– Неужели я стану с вами торговаться! Любой берите, который на вас смотрит! – Речь Чуня была слаще самих бататов. Если бы уличные разносчики делились на просто торгующих и мастеров своего дела, Чунь, без сомнения, принадлежал бы к мастерам.
Не выдержав, Чжао Цзы-юэ довольно усмехнулся. Чунь понял Мудреца без слов, подхватил двумя ножами высочайше утвержденный батат, положил его на тарелочку и аккуратно разрезал на шесть ломтиков. Потом неторопливо, но делая вид, будто торопится, зачерпнул деревянной ложкой соус, полил все шесть ломтиков и почтительно, обеими руками, преподнес тарелочку Мудрецу. Тот, окончательно смягчившись, присел на корточки прямо у котла и начал есть. Напротив уселась дрожащая от вожделения черно-белая собачка. Сморщив нос и глотая слюну, она глядела на Мудреца во все глаза, надеясь, что ей достанутся объедки или хотя бы шелуха от батата.
– Смотри, снег выпал, а не холодно! – сказал Мудрец.
– И то правда, господин! – поддакнул Чунь Второй. – Помяните мое слово, раз снег выпал уже в октябре, следующий год будет урожайным. Даже бедняки смогут полакомиться белой лапшой!
– Но ведь снега выпало совсем мало.
– Да, маловато, господин, маловато. Пожалуй, и вершка не будет!
Мудрец искоса поглядел на разносчика, потом на батат, который был уже почти съеден, и вдруг плюнул:
– Тьфу! Ведь я же не прополоскал рот! Это негигиенично! Тьфу, тьфу!
– Что вы, господин! Батат лечит от всех болезней, стоит его съесть, и никаких полосканий не нужно! – всполошился Чунь, опасаясь, как бы из-за преступного нарушения правил гигиены он не лишился нескольких медяков.
– Чепуха! Так я тебе и поверил!
Чжао Цзы-юэ в сердцах швырнул тарелочку на землю. Чунь Второй и черно-белая собачка разом бросились к ней, но собачка вместо остатков батата получила лишь пинок. Мудрец пошел в дом, приказал Ли Шуню вынести торговцу гривенник и подумал: «А батат действительно был вкусным!»
Ли Цзин-чунь учился на философском факультете университета Прославленной справедливости. Из-за выпуклого лба и худого лица он выглядел тщедушным, но взгляд его глаз был живым и очень твердым. Невысокий, слегка сутуловатый, он почти никогда не расставался со своим простым синим халатом и темно-синей суконной курткой, которые еще больше делали его похожим на аскета. Одни обитатели «Небесной террасы» уважали его, другие относились к нему с завистью и даже с ненавистью, но он неизменно был мягок и вежлив со всеми.
– Что же ты не пришел в парк, старина Чжао? – спросил он, возвратившись с прогулки и заглядывая к Мудрецу.
– Заходи, дорогой Ли! Я сам себя ругаю: проспал все на свете! – сокрушенно говорил Чжао Цзы-юэ, зачем-то пожелавший изобразить страшное раскаяние.
– Ничего, в следующий раз сходим!
Ли Цзин-чунь вошел, придвинул стул к печурке и сел.
– Послушай, – не то иронически, не то заискивающе улыбнулся Мудрец, – почему ты вчера не пришел на собрание?
– А зачем? Я ведь всегда говорю только резкости. К тому же заранее было ясно, что вы решите бить преподавателей, а я никак не могу согласиться с этим!
– Правда? Ну ладно, тогда послушай, как я читаю по-английски, мне как раз нужно кое-что повторить. – Мудрец, сам не зная почему, робел перед Ли Цзин-чунем. Обычно он вообще не думал об учебе, но при Ли Цзин-чуне изображал из себя настоящего книжного червя. Взяв со стола учебник и солидно откашлявшись, Мудрец начал: – A boy, a peach… – Он снова откашлялся и задумчиво «перевел»: – Одна всеобщая любовь, один съеденный зад! [14]
Ли Цзин-чунь рассмеялся:
– Хватит, отложи книгу, я хочу поговорить с тобой.
– Ты сам советуешь мне отложить книгу?! – удивленно воскликнул Мудрец. – Хорошо, я готов. – Он бросил учебник на стол и взял сигарету. На сей раз он вспомнил о своей опасной клятве не курить, но ведь Ли, наверное, не знает о ней.
Ли Цзин-чунь помолчал, обдумывая то, что хотел сказать, и тихо спросил:
– Дорогой Чжао, в конце этого года тебе исполнится двадцать шесть?
– Совершенно верно!
Чжао Цзы-юэ потрогал верхнюю губу с едва пробивавшимися над ней волосками и с удовлетворением подумал о том, что он уже зрелый мужчина, настоящий герой с головой тигра.
– Ты старше меня на два года, – продолжал Ли Цзин-чунь.
– Да, я тебе в старшие братья гожусь! – захохотал Мудрец и указательным пальцем важно стряхнул пепел с сигареты, как бы подчеркивая, что если отцы вправе курить опиум, то старшие братья могут баловаться по крайней мере табаком, это не мешало бы записать в конституцию.
– А что старший брат собирается делать в будущем?
Ли Цзин-чунь встал и, опустив голову, заходил по комнате.
– Не знаю!
– И не должен знать? – взглянул на него Ли Цзин-чунь.
– Мм… Наверное, должен.
Мудрец почувствовал некоторую неловкость и заскреб в затылке мясистыми пальцами, похожими на бананы. Потом выбрал из этих пальцев один, все тот же указательный, и начал ковырять им в носу.
– Может, подумаешь и сейчас скажешь?
– Ну разве так сразу сообразишь! – ответил Мудрец, пытаясь тем не менее изобрести ответ на ходу.
– А хочешь, я за тебя соображу? – спокойно и в то же время участливо спросил Ли Цзин-чунь.
– Конечно, хочу!
Чжао Цзы-юэ бросил недокуренную сигарету, стараясь не встречаться с Ли взглядом. Ли Цзин-чунь снова сел у печки:
– Мы учимся вместе почти что два года, и если ты считаешь меня настоящим другом, то…
– Ли, дорогой! – воскликнул Мудрец со всей искренностью, на какую только был способен. – Скажу тебе прямо: если я не ценю тебя, то я просто собака… dog, – вдруг вспомнил он английское слово, которое должно было придать его заверениям особую убедительность.
– Тогда мне хотелось бы объяснить, как я к тебе отношусь, – сказал Ли Цзин-чунь. – Я человек не очень общительный, но, если кто-нибудь мне нравится, я охотно ему помогаю; не важно, богат он или беден, обладает способностями или нет. Ведь твои деньги фактически не твои, а твоего отца, а уж мне до них вообще нет никакого дела. Твое расточительство мне не по душе. И все же с тобой можно дружить, потому что у тебя доброе сердце…
Мудрец вдруг почувствовал, какое у него доброе сердце и как радостно оно колотится.
– …Учишься ты, откровенно говоря, из рук вон плохо, – продолжал Ли Цзин-чунь, – но ты не бездарен – иначе не смог бы написать «Введение в игру в кости» и так искусно распевать арии из пекинской музыкальной драмы. В общем, ты добр, не без способностей, и очень жаль, если ты и впредь будешь вести бессмысленное существование.
– Ли, ты проник мне в самую душу! – вскричал Мудрец. Он дрожал каждой клеточкой своего тела, пыхтел и сопел, как паровоз, поэтому и произнес такую необычную для него, чуть ли не революционную фразу.
– Кто же виноват в этом? – спросил Ли Цзин-чунь, пропустив мимо ушей крик души Мудреца.
– Пожалуй, я сам, – ответил Чжао Цзы-юэ. При этом он покраснел, потом побледнел, потом позеленел, как великолепная заморская ткань, отливающая то красным, то серебристым, то зеленым.
– Конечно, ты сам, – согласился Ли Цзин-чунь, – но не следует забывать о дурных влияниях и соблазнах. У тебя много друзей, а есть ли среди них настоящие? Есть ли хоть один, которому до конца можно верить и считать, что он тебе друг, а не враг?
– Есть, Оуян… – ответил Мудрец.
– Ладно, каков бы он ни был, главное сейчас – чтобы ты проникся решимостью творить добро и искоренять зло!
– Вот увидишь, старина Ли! Я всей своей жизнью отплачу тебе за то, что ты поверил в меня! – воскликнул Чжао Цзы-юэ, вдруг почувствовав себя совсем другим человеком, истинным Мудрецом, позабыв даже про свой нос, похожий на клюв коршуна, который нависал над свиным пятачком. Ведь если закрыть глаза и слушать не ушами, а сердцем, просто представить себе невозможно, чтобы свиной пятачок произносил все то, что он сейчас произнес.