lanpirot – Товарищ «Чума» 8 (страница 41)

— Узнал меня, батюшка? — подойдя почти вплотную к коленопреклонённому монаху, я присел перед ним на корточки.

— Товарищ Чума, ты ли это? — неверяще прошептал священнослужитель, которому с каждым мгновением становилось всё лучше и лучше — целительская печать, несмотря на свою «проклятую» сущность, прекрасно справлялась со своей задачей. — Значит, они тебя по мою душу прислали?

— Отец Евлампий, я тебе уже один раз сказал и еще раз повторю, если по-другому не понимаешь: мне твоя душа и хер не впилась! Я вообще-то сюда пришёл партизан выручать, но кроме тебя и деда Маркея никого в живых не осталось, — горько произнёс я. — Опоздал я, батюшка… Как есть опоздал…

— Казнили их всех еще третьего дня… — тяжело произнёс монах, продолжая внимательно изучать мою физиономию, сплошь залитую кровью. — А ты сильно возвысился, ведьмачок… Когда мы с тобой виделись — ты совсем никчемным новиком был. А сейчас сила в тебе великая бурлит… Тьма изначальная… Даже смотреть на тебя страшно…

— А ты и не смотри, отче! — хищно улыбнувшись, посоветовал я инквизитору. — Мы с тобой сейчас на одной стороне, и враг у нас один — фашисты. Вот как с ними покончим, можно будет и философские проблемы веры обсудить: типа Света и Тьмы, Добра и Зла. А сейчас немца бить надо, папаша! Согласен со мной, отец Евлампий?

— Ох, — буркнул монах поднялся на ноги, — Сатана всегда искушает… Но гитлеровцы — несомненное зло, с которым надо бороться.

— Да не бороться с ними надо! А бить смертным боем! Ты же видел, что они на нашей земле творят? Разве могут так люди поступать? Только нелюди, твари в человеческом обличье!

— Странно мне слышать такие речи от… — Батюшка неожиданно запнулся, смутившись и передумав меня обзывать адовой тварью (я без труда прочел это в его мыслях). — … от ведьмака, — нейтрально закончил он.

— Так ты идёшь, батюшка? — прямо спросил я. — Бить фашистов с чертовым ведьмаком?

— Иду! — Не колеблясь более ни секунды, принял решение монах. — А Господь в великой мудрости своей сам решит, прав я в этом решении или не прав. И я готов понести любое наказание…

— Отец Евлампий, хватит уже себя убеждать! Мы ж с тобой мир спасаем…

— А это, — монах указал на моё окровавленное лицо, — последствия этого спасения?

— Да не бойся ты, младенцев на завтрак я не ел, — слегка неудачно пошутил я, заметив, как батюшка побледнел. — Это была схватка с моими внутренними демонами, — вполне честно добавил я. — И на какое-то время я вышел из неё победителем…

— Не слышу лжи в твоём голосе… — вдруг произнёс священнослужитель. — А кривду адовых исчадий я могу всегда опознать… А вот с тобой эта способность почему-то не работает…

— Так я и не врал, — пожал я плечами, — ни тебе, ни другим.

— Неправильный ты какой-то ведьмак, товарищ Чума…

— Какой есть, батюшка, — отмахнулся я от него, выходя из камеры в коридор. — Пошли уже деда Маркея искать.

— А чего его искать? — трубно произнёс монах, к которому стремительно возвращались силы. — Он в соседней камере.

— Тихо, батюшка, не шумите! — шёпотом осадил я отца Евлампия. — Не будите лихо!

— Ох, и правда! — опомнился бородач. — Я ведь уже и не мыслил об освобождении.

— А вот фрицы об этом совсем другого мнения, — сообщил я ему, — всё размышляют, а не выделить ли тебе новый приход. Тебя так и не раскусили, хоть и помучили знатно…

— Господь терпел и нам велел, — тихо прогудел монах. — А святые сподвижники и не такие мытарства выносили. Так что мне грех жаловаться на судьбу, товарищ Чума. Погоди, так если они меня так и не раскрыли, так может мне остаться?

— Понимаю, о чём ты, батюшка, — сразу догадался я, куда клонит так и не сломленный гестаповскими пытками бородач, — но это уже не понадобится. Просто прими на веру, как ты это умеешь — фрицам здесь скоро не поздоровится…

— Так же, как и в прошлый раз? — с ужасом в глазах спросил отец Евлампий, намекая на события в Тарасовке.

— Нет, отче — их здесь собралось куда больше! Славная будет битва!

— Это не битва, прости Господи! — Батюшка истово перекрестился. — Это избиение…

— Вот и славно — другой участи они всё равно не заслужили! Пусть сдохнут, как бешенные собаки!

— Неправильно это… — глухо произнес священник.

— Что неправильно?

— То, что я с тобой согласен, — нехотя признался монах. — После тех бесчинств, которым я стал невольным свидетелем, моя душа очерствела… Неможно так духовному лицо алкать отмщения… Грех это смертный… На Страшном суде за всё ответить придётся…

— Ты это, батюшка, ты бы пока так далеко не заглядывал. Давай уже освободимдеда Маркея и свалим отсюда! — попытался я вывести из прострации отца Евлампия, который на мой непритязательный взгляд слишком уж загрузился. — В которой камере его держат?

— В этой. — Указал монах на дверь, находящуюся по другую сторону коридора, и не напротив, а по диагонали. — Раньше нас в одной камере держали чуть не по дюжине. Но когда только мы в живых остались — развели по разным, — пояснил он. — За нашего старика-снайпера какой-то полковник из штаба ухватился. Он даже гестаповских коновалов припугнул, что если с дедом Маркеем они что-нибудь сотворят — он их всех под трибунал сошлёт. Очень ему неймётся опыт у старика перенять. Ведь он об этом легендарном русском снайпере еще с Империалистической войны слышал, а тут вживую встретить довелось…

— Ну, прямо кино! — усмехнулся я, услышав еще часть подробностей про спасение деда Маркея.

Я подобрал нужный ключ и открыл камеру. Щуплый старикан, уже стоявший наготове возле самых дверей, тут же повис у меня на шее, наплевав на подсыхающую кровь:

— Что же вы так долго-то, черти полосатые? Я твой голос, холера тя задери, сразу узнал! А чего это ты так в крови изгваздался, малой? Не иначе ерманцам глотки зубами грыз, чтобы до нас с Евлампием добраться?

Вот же неугомонный старикан! А слух у него не хуже, чем зрение. Это надо же, сквозь железную дверь мой голос различить? Но выглядел дед Маркей не в пример приличнее, чем измученный гестаповцами монах. Похоже, что тот полковник — начальник гитлеровских снайперов, действительно большая шишка, раз деда Маркея совсем не тронули. Но это и к лучшему — жив остался, а то его вместе со всеми на площади казнили.

— Так, товарищи, внимание! — высвободившись из объятий старика, произнёс я. — Сейчас мы с вами будем выбираться отсюда. Поэтому не шуметь, не дёргаться понапрасну, чтобы вокруг вас ни происходило! А просто идти за мной! Все вопросы — потом! Понятно?

— Так точно, товарищ Чума! — Приложил ладонь к своему картузу с треснувшим козырьком дед Маркей. И как только он умудрился его сохранить?

— Отлично! — произнес я, набрасывая морок на всю нашу компанию.

Глава 24

Наш побег из гестаповских застенков под прикрытием морока произвёл огромное впечатление на бывших узников. Ведь мы спокойно продефилировали мимо охраны, и никто нам даже слова не сказал. Но, если отец Евлампий чётко понимал, что имеет дело с проклятым ведьмаком, которому и сам чёрт не брат, то восторгу деда Маркея не было никакого предела.

Старикан до сих пор помнил, как я «провалился сквозь землю», отправляясь в Берлин выручать деда и профессора Трефилова. Ведь я ему тогда тоже отвел глаза мороком. Только в тот раз он был наблюдателем «со стороны», а теперь испытал действие заклинания, так сказать, изнутри.

Он широко раскрытыми глазами смотрел на немцев, которые его в упор не замечали, когда он мимо них проходил. Шебутной дед даже рожи им корчил, но эффект от этого не менялся. А вот проходя мимо дежурного, старик неожиданно посерел и принялся по привычке шарить в сапоге, за голенищем которого он обычно держал остро отточенный нож.

— Убью тварь! — злобно прошипел он, неожиданно бросаясь к эсэсовцу, так и не найдя нож в сапоге, который у него давным-давно отобрали. — Зубами глотку порву…

Я едва успел перехватить сухое, но крепкое тело пожилого снайпера:

— Ты чего, старый! Я ж сказал не дёргаться…

— Это он… — Лицо деда Маркея исказилось в зверином оскале. — Он наших пытал! Зверско! И баб… И малы̀х… А потом… стрелял и вешал, вместе со своими ублюдками…

— Тихо, дед! Тихо! — Я обнял старика, крепко прижимая к себе. — Им всем воздатся, только потерпи! Потерпи, родной!

Старик ткнулся седой головой мне в грудь, пряча глаза, на которые наворачивались слёзы. Не хотел он показывать своей слабости, но меня-то невозможно провести. Все его помыслы и желания я читал как открытую книгу. А в его голове сейчас и крутилось всего-то два слова: месть и смерть.

— Обещаешь, товарищ Чума? — наконец справившись со слезами, выдохнул дед Маркей. — Если они безнаказанными останутся…

— Клянусь, дед! Недолго им осталось, — ответил я, подхватывая старика под руку и буквально вытаскивая его на улицу.

Отец Евлампий, напротив, всю дорогу был жутко молчалив и сосредоточен. Его мысли тоже не были для меня тайной за семью печатями. Да можно было и без всяких волшебных примочек догадаться, что же так гложет святого отца? А его на самом деле тоже «разрывало» не по-детски: ведь он, верный слуга Господа, давший клятву бороться с любыми проявлениями колдовства-ведьмовства, ничего не делал, чтобы уничтожить проклятую тварь из преисподней.

И он его не только не уничтожил, он вообще сейчас шёл на поводу у своего заклятого врага. Соглашался с его богопротивными методами, даже обещал ему помогать, чем, несомненно уже загубил свою бессмертную душу. Но на другой чаше весов лежали судьбы миллионов ни в чем неповинных советских людей, которых уничтожали вторгнувшиеся на его родные земли неисчислимые орды захватчиков.