lanpirot – Товарищ «Чума» 8 (страница 40)

Звание, названное Глорией на самом деле звучит так: регирунгс-унд криминальрат — правительственный и криминальный советник. А в обиходе и в документах часто именовались по первой и последней части, что соответствовало общечиновничьим званиям, и только в случае необходимости подчеркнуть принадлежность к полицейской службе употреблялось полное наименование. Соответствие звания в СС — штурмбаннфюрер СС, в вермахте — майор.

Глава 23

Продолжая держаться за стену, я рухнул на колени, даже не почувствовав боли от удара о бетон. Я уже практически ничего не соображал — голова вот-вот взорвется от чудовищного давления, которое я испытывал. Но я продолжал давить чертового всадника, как надоедливую вошь, мешающую спокойно жить и наслаждаться жизнью.

А он продолжал отчаянно пытаться выйти на «первый план», полностью завладеть моим телом и отправить «на задворки» уже мою личность. Однако, кое-какие изменения я заметил: ментальная стена, которую я строил в своей голове, а всадник разрушал, росла быстрее, чем он это делал.

Я опережал его, несмотря на хреновое физическое состояние собственного организма. Я уже практически ничего не слышал и не видел, а из моих глаз текли самые натуральные кровавые слезы. Но я продолжал отделять всадника Чуму от собственного «я» незыблемой стеной. И у меня это получалось!

Когда мне осталось всего-ничего — выстроить, буквально, совершенно незначительный кусочек, всадник Апокалипсиса неожиданно подал голос. Впервые с момента нашего симбиоза он обратился ко мне лично, перестав игнорировать мою сущность.

— Зачем ты это делаешь, смертный? Зачем сопротивляешься мне? Ведь мы с тобой желаем одного и того же! — Прозвучал у меня в голове его бесплотный голос. — А объединив усилия, мы даже горы свернём…

— Ну, уж, нет… — Мне казалось, что я хрипел даже в ментальном плане, настолько сильно мне досталось на этот раз. — Я как-нибудь сам — видел уже, чем заканчиваются такие «объединения»… — Припечатал я всадника напоследок, завершив последний участок стены.

И мне тут же существенно полегчало. Голос в голове стих, грёбаный молотобоец, едва не разнёсший к хренам мою черепушку, тоже отправился куда-то по своим делам. Ага, а жизнь-то налаживается! Сердце, едва не выскочившее из груди во время противостояния с первым всадником, постепенно замедляло свой бешенный рваный ритм.

Я попытался встать на ноги с колен, но они подогнулись, и я завалился на бок, больно ударившись о стену плечом. Кое-как мне удалось усесться на полу, привалившись спиной к стене. После этой невидимой никому схватки, я был выжат, словно половая тряпка и совершенно лишён всяких физических сил. Да, непросто на этот раз далась мне моя свобода и независимость личности.

Но, несмотря на это, мне нужно было спешить. Отдохну потом, когда вытащу из фашистских застенков батюшку Евлампия и деда Маркея. Так что мне срочно надо было найти где-то силы, чтобы для начала хотя бы элементарно доковылять до гестаповских казематов. А я даже на ноги встать не могу.

Придётся уже в который раз использовать целительскую печать, чтобы хоть как-то прийти в себя. Опасно, конечно, вдруг я в самый ответственный момент превращусь в натуральную амёбу, которая ни рукой, ни ногой двинуть не может. Но другого выхода на данный момент у меня и вовсе не было.

Сложный магический конструкт к этому времени уже давно запечатлелся у меня на подкорке — сколько раз за последнее время я его активировал, уже и не упомнить. Но печать успешно сработала и на этот раз. После того, как в моё тело хлынула волна спасительной энергии, я бодро поднялся ноги и протер глаза руками. А то веки уже начали слипаться от обилия подсыхающей крови, что не так давно текла у меня даже из глаз.

Видок у меня теперь, наверное, весьма ужасающий, но я и не на детский утренник явился, а в Гестапо. Как говорится, почувствуйте разницу! Проверив, что наложенные на меня чары морока еще держатся, я начал спускаться по лестнице в подвал.

В небольшой комнатке перед камерами, я наткнулся еще на одного фрица, мирно посапывающего за небольшим столом после ночных возлияний. С чего я это взял? Так вокруг стоял такой плотный перегар, что его реально можно резать ножом. Но, если нож — это старая шуточка, то вот мои многострадальные и сверхчувствительные синестетические рецепторы резало весьма и весьма существенно.

Но на фоне всего остального, что со мною случилось сегодня, это совсем мелочь. Я подошел к фрицу, пускающему во сне клейкие пузыри, и легонько «нарисовал» пальцем на его лбу простенькую формулу сна. Теперь можно делать что угодно — утырка сейчас и из пушки не разбудишь.

Я быстро провел небольшой обыск и обнаружил связку ключей, по всей видимости от камер, где гестаповцы содержат заключенных. Что ж, пока всё складывалось удачно — не придётся ломать замки и решетки, либо вышибать двери. Сделаем всё быстро и аккуратно.

Из комнаты охраны я прошел в мрачный коридор, с двумя рядами металлических дверей, идущих по обе стороны. Дверей было немного — всего четыре. Значит, не придётся долго искать. Хотя я и без этого уже понял, где содержатся партизаны — я слышал их мысли. Других узников в камерах не было.

Первым по ходу моего движения была камера отца Евлампия. Можно было бы это проверить, заглянув в «кормушку» — специальное окошко, закрытое металлической заслонкой, через которое заключенным подают еду, но я был уверен, что там содержится именно мой знакомый монах — один из последних русских инквизиторов.

К тому же в магическом зрении мне было хорошо заметно, что каземат наполнен «благодатью» — неким подобием ведьмовской силы, ведь батюшка не был одарённым. Зато он умел истово молиться, и вера его была крепка. Если бы в эту благодать вляпался какой-нибудь новик, или ведьмак низкого чина, он испытал бы не самые прекрасные минуты своей жизни.

— Я вспомнил, как меня корежило в начале моей новой профессиональной деятельности, только от одного упоминания Господа всуе. Но мне это уже давно не грозит — этот уровень я успешно преодолел. И теперь, чтобы меня пронять, надо использовать что-то подейственнее обычных молитв и наличия примитивных символов веры.

Немного погремев ключами в связке, я сумел подобрать нужную отмычку и открыть тяжелую металлическую дверь в камеру. Отца Евлампия я обнаружил стоявшим на коленях и истово читающим святое писание. Так-то в молитвах я не особо разбираюсь, но вся фигура монаха оказалась окутана ярким белым сиянием, похожим на мой энергетический доспех.

Да уж, вера у бородача была просто запредельной, раз уж он оказался способен на такие фокусы. Мне даже показалось на мгновение, что над его головой сверкнул самый настоящий нимб. А вот физическое состояние батюшки оставляло желать лучшего. С нашей последней встречи он весьма существенно схуднул, и его глаза, из которых сейчас струился слабый свет (всё это видно было мне только в магическом зрении), глубоко запали.

Шикарная и окладистая борода лопатой превратилась в какую-то неопрятную клочковатую мочалку, как будто её выдирали кусками, да еще и подпаливали огнём. Да еще на лице присутствовали многочисленные гематомы, разной степени тяжести и цвета. В общем, отцу Евлампию основательно досталось в этих застенках. Но он был жив, а это не могло не радовать.

— Изыди, исчадие Сатаны! — Монах закончил молитву, а затем поднял на меня глаза, продолжающие испускать слабое свечение. — Нету у тебя надо мной силы!

Видеть меня отец Евлампий по идее не должен — морок продолжал работать. Однако, проверить, что вообще он может под ним различить — стоило. Я шагнул в камеру и сместился в сторону одной из стен. Светящийся взгляд монаха последовал за мной. Я сместился в другую сторону- ситуация повторилось. Батюшка что-то несомненно видел. Только вот что?

— Я чувствую, что ты здесь, адова тварь! — гулко произнес священник охрипшим голосом. — Скинь с себя завесу тьмы! Покажись! И мы разберемся… — Монах прервался, закашлявшись.

Значит, он просто чувствует меня, может отследить примерное направление, когда я перемещаюсь, но не видит. Иначе, он бы меня сразу узнал, не настолько уж я изменился за время, прошедшее с нашей встречи. Ладно, не буду его мучить понапрасну — и так батюшке здорово досталось в фашистских застенках. И я снял с себя морок.

Когда заклинание развеялось, а я проявился перед отцом Евлампием, тот истово осенил себя крестным знамением:

— Ну, вот, так будет честнее Князь Тьмы… А душу мою тебе не погубить, в отличие от тела…

— Да кому нужна твоя душа, отец Евлампий? — с усмешкой произнёс я, приближаясь к монаху, стоявшему на коленях. — А тело я тебе починю! — И я швырнуло в него малым целительским конструктом, которое уже научился формировать без излишних телодвижений — одним лишь движением мысли.

— Ведьмачок? — Взгляд монаха прояснился, когда я подошёл поближе, но сияние Божественной благодати из него не ушло, лишь немного потускнело.

Разлитая в камере сила Веры монаха, острыми иголками впивалась в мою кожу и обжигала, но особого вреда не приносила. Хотя ведьмака низшего чина она бы размазала, как соплю. Для того чтобы проделать со мной то же самое, нужно было что-то более убойное, какие-нибудь настоящие мощи святого, либо намоленные чудотворные иконы.