lanpirot – Товарищ «Чума» 14 (Финал) (страница 43)

— Прямо так океанами и плюнул? — недоверчиво перебил старика пацанёнок.

— Ну, не то чтобы плюнул… — усмехнулся старик. — Там всё куда сложнее было, а я сказку сказываю. Так что нишкни мне, мелкий, а то спать пойдёшь!

— Всё, деда, не буду! — покладисто произнёс Славик.

— То-то же, проказник! Тогда слушай дальше, — продолжил мертвец, — создал Он траву и деревья, зверей, птиц и рыб, и остановился, отдохнуть от трудов праведных, посмотрел вокруг — все хорошо, но чего-то ему не хватало…

— И чего же? — не удержался мальчуган.

— И решил создать Он себе помощников. Первыми были титаны — могучие стихии молодого мира. Великаны из камня и пламени, духи бурь, повелители земных и океанских глубин. Сила их была столь огромна, что они не замечали Бога. Они просто были, как бы сами по себе…

Мальчик притих, представив себе этих исполинов.

— А потом? Они Его не слушались?

— Они Его не слышали, — уточнил дед. — Они были как несмышлёные младенцы, только с силой, способной материки сдвигать. И понял Бог, что помощники из них никудышные. Они в основном разрушали, а не созидали. И понял тогда Бог, что первый блин вышел у него комом. И создал он тогда других богов. Красивых, умных и сильных. Они должны были управиться с титанами, усмирить стихии и навести в молодом мире порядок.

— И стало всё хорошо?

— Ну, поначалу всё шло хорошо. Новые боги навели порядок на земле, обуздали титанов, но пожелали жить по своим правилам, а не помогать Творцу. И тогда создал Бог ангелов — вот они-то и стали идеальными помощниками, четко претворяя в жизнь его заветы и чаяния.

— А зачем тогда люди появились? — не удержался Славик. — Если ангелы и так всё делали правильно?

— А вот это, внучек, самый главный вопрос, — голос Вольги Богдановича стал глубже и задумчивее. — И ответ на него — ключ ко всему на свете. Видишь ли, ангелы были идеальны. Слишком идеальны. Они не ошибались, не сомневались, не выбирали. Они просто исполняли волю Творца, как самый точный, но бездушный механизм. А Богу… Богу снова стало одиноко. Ему захотелось не просто слуг, а детей. Не тех, кто будет слепо подчиняться, а тех, кто сможет, в конце-то концов, понять Его замысел, и главное, захотеть творить вместе с Ним по своей собственной воле.

Он хотел, чтобы его творение полюбило Его не потому, что так заведено, а потому, что само так решит. Чтобы добро и созидание были не приказом, а личным, осознанным выбором. В этом и была загвоздка! Без свободы выбора нет настоящей любви, без свободы ошибаться — нет настоящей мудрости, а без возможности упасть — нет сладости в том, чтобы подняться. Вот и создал Он человека. Слабого, хрупкого, недолговечного. Но из самой чистой, Божественной Искры. И вдохнул в него ту самую свободную волю, которой не было ни у титанов, ни у богов, ни даже у ангелов.

— Так это же хорошо, деда? Или нет? — задался очень сложным вопросом малец.

— Да, подарок опасный, — выдохнул старик. — Самый страшный, но и самый прекрасный подарок на свете. Ведь имея свободу выбора, человек получил возможность идти и против воли Творца. Мог творить зло. Мог разрушать. Мог сказать Творцу: «Нет!». И многие так и делали. Но тот, кто, имея такую свободу, всё же выбирал Свет, Добро и Любовь — становился для Бога самым желанным и любимым чадом, и сам мог дорасти до Творца! Ведь Он создал человека по своему образу и подобию.

— Ух ты! — довольно заулыбался малец. — И я могу Творцом стать?

— И ты можешь, — Вольга Богданович взъерошил волосы мальчишке своей рукой, обтянутой сухой и желтой пергаментной кожей. — Если стараться будешь.

— Ну, теперь-то всё стало на земле хорошо?

— Хорошо-хорошо, да не очень-то, — покачал головой мертвец. — Не понравилось кое-кому, что Создатель вознес столь хрупкое создание, как человек, выше всех прочих творений. Один из самых могущественных и прекрасных ангелов, Люцифер, посчитал это величайшей несправедливостью. Он воспылал гордыней и решил, что сам достоин быть равным Творцу. «Почему мы, сильные и безгрешные, должны служить этому слепку из глины?» — крикнул он и увлек за собой треть[1] Небесного воинства. И Началась на небесах война, какой мир еще не видал. Архангел Михаил и верные Богу ангелы сразились с мятежниками. И пал Люцифер с Небес, как молния, в бездну, став князем Тьмы. А вместе с ним пали и все, кто его поддержал.

— А дальше-то что? — зашептал Славик, глаза его горели, а пламя в камине замерло, затихшее, будто прислушиваясь.

— А дальше всё опять пошло наперекосяк, — вздохнул Вольга Богданович. — Добро и Зло смешались на земле, как в кипящем котле. Человек, получив свободу, стал часто выбирать не самый верный путь. И нет на свете ни одной беды, ни одной войны, ни одной слезинки, которая не была бы следствием той самой свободы воли. Люди сами творили свой Конец Света — медленно, по капле, день за днем. Одни — злом, другие — равнодушием…

Мальчик совсем притих, обдумывая услышанное.

— Но это же… не совсем страшная сказка, деда, — наконец произнес он. — Это… какая-то грустная.

— А кто сказал, что сказка о Конце Света весёлой будет? — проскрипел старик. — Так вот, предвидел всё это Творец, и повелел: когда «Чаша грехов и терпения» в мире переполнится, что будет означать, что мир, созданный Им плох и нежизнеспособен — явятся они — Всадники Апокалипсиса, чтобы низвергнуть сей несовершенный мир в горнило Первозданного Пламени. А сам ушел по другим делам… А у тебя, дружок, я смотрю уже глазки слипаются?

Славик, и правда, сладко зевнул, потер кулачками глаза и прижался к угловатому плечу деда.

— Ладно, — прошептал он. — Про Всадников в другой раз… Страшная сказка…- И малец заснул, а пламя в камине почти угасло, оставив лишь багровые угли, которые тихо потрескивали в тишине.

Вольга Богданович посидел еще немного, слушая ровное дыхание внука. Затем осторожно, с неожиданной для мертвеца нежностью, приподнял его. Мальчик бессильно обвис у него на руках, погруженный в глубокий детский сон. Дед нес его в спальню, и ни одна половица не издала ни звука под его ногами. Он уложил Славика в кровать, поправил подушку и укрыл одеялом до самого подбородка, на мгновение задержав взгляд на его спокойном лице.

Вернувшись в гостиную, он вновь уселся в свое кресло-качалку. Легкий скрип старых деревянных полозьев нарушил звенящую тишину. Вольга Богданович уставился на очаг, где переливались багровым жаром последние угли. В их пульсирующем свете ему виделись не абстрактные узоры, а дела минувших дней — великие битвы, павшие воины, мрак и пламя, сквозь которые довелось пройти этому миру.

Он протянул к огню руку, и угли на миг вспыхнули ярче, будто отзываясь на просьбу старого друга. А мертвец сидел и смотрел, как прогорающие угли с тихим шелестом провалились в зольник, и комната окончательно погружается во тьму. Но старик не двигался и не засыпал — мертвые не нуждаются в этом. Он просто смотрел в темноту и вспоминал…

Первыми в начале января 1943-го года зашевелились фрицы, неожиданно развернув полноценные контрнаступления по всем фронтам. Они эшелонами подвозили новое пополнение некротов к линиям боевых столкновений. И это были новые, улучшенные твари, практически не поддающиеся потокам Благодати полковых капелланов.

Силы Красной армии не дрогнули, буквально врастая в землю на обороняемых рубежах, но наше наступление захлебнулось. Никто не мог понять в чём дело, пока я не увидел первые тела новых зомби, которые мне доставили для исследований. И едва я на них взглянул, как тут же понял — именно я был виновником такого катастрофического положения на фронте.

Да-да, как не прискорбно это осознавать. Дело в том, что когда я взглянул на первое тело некрота, доставленное на мою базу, то сразу понял, в какой момент я совершил чудовищную ошибку. Изувеченный труп, лишённый головы, оказался покрыт магическими письменами с головы до ног.

И в этих формулах, пусть и видоизмененных, переработанных, я узнал те защитные конструкты, с которыми противостоял нападению ангелов в Берлине. Не знаю, как мне не пришло в голову разнести в пыль уцелевший дом Шульца, пол, стены и потолки которого мы тщательно расписали рунами до нападения.

Те конструкты, что нас защитили от небесного гнева, были вывернуты буквально наизнанку, извращены и приспособлены для совершенно иной цели — защиты мертвой плоти некротов от Божественного Света. Чертов Вилигут оказался куда проницательнее меня.

Теперь мои же доработанные формулы охраняли мертвых солдат вермахта. Некроты, покрытые этими письменами, были неуязвимы для нашего самого мощного оружия — потока Благодати. Теперь лишь холодная сталь, огонь и мужество наших солдат могли их остановить, но ценой просто невероятных потерь.

Ирония судьбы была беспощадной: защита от Божественной кары теперь оберегала творения самого дьявола. Потоки Благодати «отскакивали» от некротов, как горох от стены. Священники отныне были практически бессильны, лишь несколько монахов из ранга «преподобных», «старцев», «или 'святых угодников» с поистине железной Верой, всё еще могли что-то противопоставить врагу.

Моя гребаная невнимательность обернулась против всей страны. Я создал щит, а враг выковал из него меч. И теперь этот меч был направлен в сердце моей Родины. Я должен был найти способ срочно это исправить. Но как уничтожить то, что было создано, чтобы выстоять против самих Небес? И еще я знал, что времени на чистые эксперименты у нас уже не было. Фронт трещал по швам под натиском мертвых немецких полчищ.