lanpirot – Товарищ "Чума" 13 (страница 5)

Скованный невидимыми оковами, Война смог лишь издать сдавленный, яростный рык. Пламя в его глазах бушевало, но оно уже совершенно меня не трогало. Я видел, как в его взгляде, помимо ярости, промелькнуло осознание. Осознание той непреложной истины, которую он, в своем ослеплении, возомнил допустимым оспорить. Он почувствовал на себе подлинную тяжесть нашей Иерархии, ту, что скрепляет сами основы мироздания.

Мое молчание было красноречивее любых слов Раздора. Я просто наблюдал, как он борется, как его жеребец, существо из плоти и огня, из последних сил пытается противостоять чистой, неотвратимой силе Первенства. Это был не бой — это была демонстрация. Урок.

Наконец, я ослабил хватку. Всего на йоту. Ровно настолько, чтобы он смог перевести дух, чтобы его конь смог подняться с колен, скуля и фыркая, словно перепуганный жеребёнок. Давление спало, но его тень осталась. Невидимая печать моей воли по-прежнему висела над ним, готовая обрушиться вновь при малейшем признаке непокорности.

— Теперь ты знаешь «тяжесть» моей кары, — прозвучал мой голос, холодный и ровный, как ледяная равнина. В нем уже не было гнева, лишь безразличие вечности. — Запомни ее!

Война медленно, с трудом выпрямился в седле. Его доспехи, сплющенные и изуродованные, с треском начали возвращать себе форму. Он больше не смотрел на меня с вызовом. Теперь в его пылающих очах пылала иная ярость — ярость униженной гордости, смешанная с древней, первобытной ненавистью. Но главное — в них поселился страх. Тот самый, сокрушительный страх, что лишь я, Первый Всадник Чума, могу вселять даже в сердца бессмертных.

Он не сказал больше ни слова. Лишь кивнул, коротко и резко. Этого было достаточно. Разворот его жеребца был тяжелым и неуклюжим. Копыта, все еще подрагивая, отбили дробь по твердому обсидиану. Я наблюдал, как он удаляется. Спина его была выпрямлена с неестественной, почти деревянной прямотой.

Его жеребец хромал, волоча одну заднюю ногу, и от каждого его шага по земле расходились черные трещины, наполненные багровым светом. Он уносил с собой не только унижение, но и семя будущей мести. Я не только чувствовал это — я это знал. Такова была природа Раздора, и изменить её я был не в силах. Таким уж его создали.

Но сейчас и это не имело значения. Семя может прорасти лишь в той почве, в которую его кинут. А я только что ясно дал понять, кто хозяин этой земли.

— Твое место до сих пор по правую руку от меня! — крикнул я ему вслед.

Он кивнул, не оборачиваясь, продолжая уезжать вдаль. Тишина, наступившая после его ухода, была густой и звенящей. Воздух, еще недавно искрившийся от моей силы, уже успокоился и обрёл привычные свойства. Я провел ладонью по шее своего коня, ощущая под кожей не тепло, а вечный, неумолимый холод, который будет меня терзать до тех пор, пока я не покину седло.

— Итак, правила восстановлены! — объявил я во всеуслышание. — Равновесие — возвращено! Первый Всадник — вернулся! — Я взглянул на двух других зрителей этой нелицеприятной сцены.

Они спокойно созерцали экзекуцию своего собрата и не вмешивались в процесс, как и подобает тем, кто видел всё, и чьё появление в мире никогда не сулит ничего доброго.

Голод — он не проронил ни звука. Но в его молчании не было ни сочувствия, ни осуждения. Был лишь холодный, голый расчет. Он видел крушение амбиций Войны и видел восстановление порядка. И то, и другое было… правильным. Лишь на краткий миг его тонкие губы тронула чуть заметная улыбка — сегодня он досыта насытился зрелищем чужого падения. И такая пища была ему «по душе».

Смерть тоже внимательно наблюдал за мной. Я чувствовал его безмолвное признание: порядок восстановлен. Иерархия соблюдена. Теперь он будет ждать своего часа, когда придет время собирать урожай, посеянный всеми нами.

— Я рад, что ты действительно вернулся, Завоеватель! — прошелестел Всадник на бледном коне. — У нас осталось не так уж и много времени, чтобы решить судьбу этого мира.

— Если мы возродились все вместе, — ответил я, — значит, Печати уже сорваны, а мир обречён…

— Не суди поспешно, Первый! — вновь тихо прошелестел Великий уравнитель. — Печати уже срывались, а мир до сих пор не погрузился в пучину Апокалипсиса! Значит, он еще не полностью погряз в Грехе. У тебя еще есть время подумать и решить.

— Согласен, брат! — Голос Голода был подобен шершавому наждаку, царапнувшему мой слух. — Этот мир, возможно, еще не совсем потерян. Можно дать ему время еще немного потомиться… Подготовить, как следует. Обескровить. Сделать податливым, чтобы жнецу было легче. — Он кивнул в сторону безмолвной Смерти. — Но перед главным пиром всегда идет долгий пост. И я знаю, как его устроить…

Я повернул голову к Голоду. Его худой конь, шкура да кости, обтянутые высохшей кожей, нервно переступал с копыта на копыто. Сам Всадник сидел неподвижно, и лишь его пальцы, длинные и костлявые, беззвучно барабанили по пустому черепу, лежащему на одной из чашек весов. Его взгляд, глубоко утонувший в глазницах, был прикован ко мне.

— Ты считаешь, я «перегнул палку»… с Раздором? — спросил я.

— Я думаю, что гнев — плохой советчик, даже для тебя, Чума, — ответил Голод, и его слова повисли в воздухе, тягучие и терпкие, как прогорклый мёд. — Мы все нужны для финального аккорда. Раздавленный и слабый Война… менее эффективен. Его ярость не должна потухнуть, она должна пылать.

Я перевел взгляд на Смерть, вопросительно взглянув на собрата.

— Ему необходим был этот урок, — прозвучал наконец его голос, тихий, но пронизывающий до самых костей.

Он не стал говорить больше. Да это было и не нужно. Его молчание было весомее любых речей Голода и яростных выкриков Войны. Смерть просто развернул своего коня и тронулся с места беззвучной, плавной поступью. Он удалялся в сторону надвигающихся сумерек, и тень от него тянулась бесконечно долго, поглощая свет и звук.

Голод еще на мгновение задержался, его взгляд скользнул по мне, оценивающе, жадно, а затем он тоже повернул своего жалкого скакуна и поскакал прочь, но уже другой дорогой — той, по которой скрылся Война. Он устремился не за Смертью, а за тем, кто теперь был уязвим, обижен и полон жажды мести. Голод отправился сеять свои семена в благодатную, вспаханную гневом и унижением почву.

Я остался один. Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была иной. Не звенящей, а тяжелой и гнетущей. Зрелище окончено. Урок усвоен. Во вселенной Всадников вновь наступил хрупкий, но неоспоримый баланс. Я дал урок, восстановил порядок, но равновесие оказалось хрупким, как стекло. Я загнал болезнь внутрь, но не вылечил ее. И теперь предстояло ждать, не проявится ли она снова, в еще более уродливой и опасной форме.

Мой конь фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко морозного тумана. Армагеддон был неизбежен. Но путь к нему, как я теперь понимал, мог оказаться куда извилистее и коварнее, чем я предполагал. Гнев мой утих, сменившись привычной гнетущей тяжестью ответственности.

Армагеддон был еще впереди, и каждому из нас предстояло сыграть в нем свою роль. Даже Войне. Особенно Войне. Но теперь он будет помнить свое место. Я тронул поводья, и мой конь неторопливо повернулся, унося меня прочь от этого места. Моя работа здесь была сделана. На горизонте уже клубился туман грядущих бедствий, и у каждого из нас была своя роль в предстоящем великом действе.

Когда в сумеречной мгле растворились даже тени моих собратьев, я попытался нащупать границу, провести черту: вот я, а вот он — Первый Всадник, Чума, древняя сила, которую я когда-то заключил в самые глубины своего разума. Но это оказалось невозможно.

Не было больше «я» и «он». Было только «мы». Попытка отделить себя была похожа на попытку отделить пламя от жара. Наши мысли текли единым потоком, воспоминания Чумы смешались с моими воспоминаниями. И они все были моими. Яркий, жгучий ужас от этого осознания на мгновение парализовал меня. Произошло именно то, чего я боялся больше всего, держа эту сущность взаперти.

Я понимал, что это слияние — это и есть конечная стадия возрождения Всадника Апокалипсиса. Я терял себя, свою человечность, ту хрупкую часть, что позволяла хоть как-то сострадать этому обреченному миру. Скоро от нее не останется и следа, и я стану чистым воплощением уничтожения, бесчувственным орудием в руках неумолимого рока. Вес ответственности сменился тяжестью окончательной, бесповоротной потери.

И тогда меня осенило. Я не могу сражаться с этим. Не могу вернуть себе то, что поглощено. Я не могу убить Чуму, не убив себя. Но я могу сделать нечто иное. Я могу принять это всем сердцем и постараться сохранить как можно больше всего присущего мне, как человеку.

Я посмотрел на мир, уже ощущающий предвестие неумолимого прихода Армагеддона. Я видел его грехи, его язвы, его разложение… Но также я не перестал видеть всё то светлое и хорошее, чего тоже хватало с лихвой в этом мире. И я должен был постараться его спасти, даже полностью слившись с Первым Всадником в единое целое. Я должен был успеть. Даже обязан!

Я чувствовал, как границы моего «я» продолжают растворяться, я прикидывал какими должны быть мои последующий шаги. Если мне суждено стать Чумой, то пусть я стану не только разрушением, но и очищением. Если мир должен пасть, то пусть он падет не столько под копытами коней Апокалипсиса, сколько в огне собственных грехов — но так, чтобы на пепелище осталось семя нового, светлого мира.