lanpirot – Товарищ "Чума" 13 (страница 4)

Я ехал. Уже не как сторонний наблюдатель, а как причина грядущего конца времен. Я не просто видел закат этого мира — я вел его за собой. Я собирал грядущий Апокалипсис по крупицам из всех времен, чтобы там, в финале своего пути, где эта дорога наконец завершится, я смог собрать его воедино и предъявить миру.

И я знал, что еду не один. Где-то рядом, в других «слоях» этого фантасмагорического безумия, такие же дороги преодолевают и мои братья: Война, Голод и Смерть. Их кони несли всадников к той же точке. Там, где мы должны были непременно встретиться. Чтобы сыграть финальный аккорд в судьбе этого мира. А затем поставить жирную точку в его существовании.

Я ехал, и с каждым шагом моего коня воспоминания накатывали все сильнее… И вдруг до меня дошло. Ледяной ужас пронзил мою душу — это были не мои мысли и не мои воспоминания. Я не первый Всадник. Я — его тюремщик. Когда-то (я даже не был в курсе, как это произошло) я стал сосудом, который принял в себя дух Чумы, позволив тому обрести форму и волю в материальном мире.

Наши сознания должны были слиться, и я стал бы им, а он — мной. Но я воспротивился. Силой воли, о которой теперь остались лишь смутные воспоминания, я совершил немыслимое — я отгородился от вселившегося в меня Всадника, заперев его в самых глубоком и дальнем уголке собственного подсознания. Я возвел ментальную стену, неприступную крепость, и замуровал его там, обрекши на безмолвие и небытие.

И только теперь я понял, что произошло. Благодать и создавший её агрегат академика Трефилова. Эта искусственно созданная энергия безжалостно разрушила мою защиту, освободив моего пленника. Чума вырвался на свободу. И он уже не был отдельным существом. Неизбежное все-таки начало сбываться — наши сущности сливались в одну.

Его стремления я уже ощущал, как свои собственные желания. Это он через меня направлял коня, это его взгляд выжигал реальность. Я был всего лишь пассажиром в собственном теле, одержимым древней могучей Сущностью, сопротивляться которой у меня уже не было сил.

Дорога, прямая как стрела, вела к одной-единственной точке. И я знал, что это конец не только пути, но и моим иллюзиям о собственной свободе. Впереди, в месте, где сплетались все нити времени, дорога расширилась, превратившись в гигантскую площадь, вымощенную отполированным до зеркального блеска обсидианом. На ней уже стояли трое.

Справа, на рыжем коне, нависшем над грудой окровавленного золота и сломанных военных штандартов, восседал второй Всадник — Война. Его черные доспехи, казалось, поглощают даже свет, а глаза пылали чистым, неразбавленным пламенем битвы. Его огромный меч, который он практически никогда не выпускал из рук, был приторочен к седлу его гигантского коня, похожего на сгусток неистового огня.

Слева, на вороном коне, отощавшем, как и хозяин, до совершенно скелетированного состояния, сидел Голод. Его длинные костлявые пальцы сжимали весы, на чашах которых лежали спелый колосс и высохший детский череп. И от него исходило тихое и всепоглощающее уныние.

И прямо передо мной, на коне бледном, меня ждал тот, кому все это служило прелюдией. Смерть. В его руках не было косы — жнец человеческих жизней тоже приторочил её к седлу. Мой белый конь подошел к ним и встал напротив — глаза в глаза. Я посмотрел на своих «братьев» и внутри себя ощутил ликующий рев Чумы, наконец-то воссоединившегося с «семьей». Его торжество было оглушительным.

— Наконец-то ты с нами, брат! — Смерть медленно кивнул, и его горящий взгляд из-под темного капюшона пробрал меня до костей. — Финал уже близок!

[1] В 1346 году хан Золотой Орды Джанибек осаждал генуэзскую крепость Каффу (современная Феодосия). Первая осада не увенчалась успехом, и во время второй в войске Джанибека началась эпидемия чумы. Согласно хронисту Гартбелле де Мусси, Джанибек приказал забрасывать за стены крепости тела умерших от чумы, что, по одной из версий, привело к распространению «черной смерти» в Европе через генуэзских купцов.

Глава 3

Уголки моих губ сами собой поползли вверх, вылепливая на лице ухмылку, мной совершенно не управляемую. Я уже был готов поприветствовать остальных собратьев-всадников, но воздух всколыхнул низкий и грубый голос, налитый таким ядовитым презрением, что им реально можно было отравиться.

— Мы уже начали без тебя, Чума!

Война — могучий в черных доспехах. Его пылающие угли-глаза впились в меня, словно пытаясь выжечь душу. Его рыжий конь громко фыркнул, словно поддерживая хозяина, и из раздутых ноздрей вырвалось облако едкого дыма, пахнувшего гарью и пеплом сожженных городов, и раскаленной сталью.

— Мир, моими стараниями, уже изрядно вспахан и жаждет судного дня! Твоя задержка была… досадной помехой, но не более. Мы прекрасно обошлись без твоего благородного присутствия! И, если что, можем продолжить в том же духе!

Я ощутил, как слепая и всепоглощающая ярость Чумы накаляет мою кровь буквально до кипящего состояния. Казалось, вот-вот, и она изойдёт паром прямо в моих жилах.

— Следи за языком, Раздор[1]! — Мой собственный голос превратился в низкое, зловещее шипение, словно раскаленный клинок, сунутый в воду. — Тебе так не терпится примерить титул Завоевателя[2]? Или надеть на голову Венец фаворита[3]? Возомнил себя Первым?

— О, еще как не терпится! — Война едко рассмеялся, и его доспехи, черные от копоти и запекшейся крови, зловеще лязгнули, когда он скрестил могучие руки на груди. — Ты выдохся, Всадник! Твоя поступь уже не уносит миллионы жизней! Ты стал тенью былой мощи! Пора бы это признать! Тебя слишком долго не было в этот раз, и мне пришлось взять всё в свои руки!

Я видел, как при этих словах замерли, превратившись в изваяния, Голод и Смерть. Даже сам воздух застыл, «затаив дыхание». Раздор переступил какую-то незримую грань, за которую не следовало заступать никогда.

— Или, быть может, твой сосуд оказался крепче, чем ты рассчитывал? — продолжал глумиться надо мной воин, и в его голосе звенела ядовитая насмешка. — Я до сих пор чую в тебе это… сопротивление… Этот жалкий шепоток червя-смертного, который ты так и не смог задушить. Это уже не смешно, Чума. Неужели ты позволил какому-то ничтожному праху у твоих ног, диктовать условия твоему приходу?

Война не отводил от меня своего пламенеющего взора, словно пытаясь таким способом продавить свою позицию. Его конь, словно чувствуя накал страстей и льющуюся потоком ненависть, беспокойно бил копытом о спекшийся обсидиан, каждым ударом высекая ослепительные злые искры.

— Знай свое место, Второй! — Мой трубный глас прорвался сквозь стиснутые зубы. — И не суйся в дела, коих ты никогда не был в силах постичь! Помни, кто здесь ПЕРВЫЙ! — После этих слов даже земля дрогнула под копытами моего коня, настолько я был разгневан.

— Надолго ли? — оскалился Война, опуская ладонь на рукоять своего меча.

Я не стал отвечать. Слова были еще одним оружием Раздора, которым он филигранно пользовался. Они были его стихией. Моей же стихией было действие. Легкое, почти невесомое движение моей руки — и невидимая гигантская сила, мое право Первого Всадника, обрушилась на Войну.

До этого случая я никогда не пользовался этим правом. Война, хоть и ходил раньше по самому краю, никогда нет переходил границ. Но сегодня, похоже, он решил бросить мне вызов. Что ж, пришла пора поставить его на место, ибо он реально зарвался. И если не пресечь этот выпад, дальше может быть только хуже.

Но я не собирался стирать его в порошок или развеивать прахом — он, Война, тоже важный элемент в грядущем Армагеддоне. Моя атака — лишь акт напоминания, что не стоит менять правила игры, установленные даже не нами. А тем, кто гораздо, гораздо могущественнее.

Воздух заискрился миллиардами электрических разрядов, затрещал и сгустился, превратившись в неподъемную гирю. Войне показалось, будто на его плечи и на спину его жеребца рухнула вся тяжесть мира, который он так жаждал уничтожить. Раздался оглушительный лязг доспехов, и могучий всадник припал к шее своего коня, не сумев выдержать чудовищное давление.

Пылающие глаза Раздора на миг расширились от неожиданности, а рыжий скакун, почуяв невесомую и неумолимую тяжесть, взвыл не своим голосом. Мощные ноги животного, затряслись от напряжения, а затем начали подгибаться. Сухожилия натянулись, как канаты, мышцы вздулись буграми, но непосильная ноша продолжала давить.

Копыта со скрежетом поползли по обсидиановой поверхности, искря и оставляя за собой глубокие борозды. Вскоре жеребец ткнулся брюхом в землю, не выдержав чудовищного гнета. Он еще пытался трепыхаться, исходя дымом и огнём из ноздрей, но это было бессмысленно.

Даже прочные вороненые доспехи Войны, эти черные, покрытые вековой копотью и кровью латы, сминались, как будто были не толще листа лопуха. С противным металлическим скрежетом стальные пластины на груди и спине Второго Всадника пошли волнами, вминаясь внутрь, сжимая словно тисками его могучее тело.

Раздор, стиснув зубы, попытался выпрямиться, уперевшись руками в луку седла, но его движения стали медленными, тягучими, будто он пытался поднять непосильное, как былинный Святогор «тягу земную». Каждый мускул его тела трещал от напряжения, но преодолеть титаническое давление он не мог — моя сила была иного порядка.