lanpirot – Товарищ "Чума" 13 (страница 41)
В его устах слово «потенциал» прозвучало весьма зловеще. Для фрицев, конечно же. Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.
— На этом всё, товарищ Чума. Вас отвезут. Отдыхайте и набирайтесь сил. Они вам очень скоро понадобятся.
Я вышел из кабинета, чувствуя, что мне действительно необходимо хорошенько отдохнуть и выспаться. Пребывая в ипостаси Всадника я вообще позабыл что такое сон. И вот теперь организм срочно требовал наверстать упущенное. Сквозь нарастающую усталость я снова услышал тихий, язвительный смех у себя в голове.
Я молча вышел в коридор, где меня уже ждал молодцеватый офицер в форме НКВД. Он молча взял под козырек и жестом пригласил следовать за собой. Мы шли по бесконечным, похожим друг на друга коридорам, и мне в голову снова полезли тягучие, как смола, мысли Всадника.
Я стиснул зубы, стараясь не обращать внимания. Усталость накатывала волнами, делая сознание ватным, а внутреннего собеседника — еще более навязчивым.
Мы вышли на задний двор здания, где ждала черная «Эмка» со знакомым водителем. Офицер открыл заднюю дверь.
Машина тронулась, выезжая с Лубянки. Я откинулся на подголовник, закрыл глаза, пытаясь заглушить и «внутренний голос», и навязчивые мысли Чумы. Но они всё лезли в голову, цепкие и неутомимые.
Его присутствие в сознании внезапно ослабло, стало отдаленным фоном, словно он и вправду давал мне передышку. Это было даже страшнее, чем его настойчивые уговоры. Словно хищник притаился в темноте, готовый в любой момент снова наброситься.
Я смотрел в темное стекло, на мелькающие пейзажи заснеженного военного города, и чувствовал, как граница между реальностью и кошмаром, между мной и им, снова становится зыбкой и непрочной. И самое ужасное было то, что в его словах была жуткая, неотвратимая правда. Одного человеческого упрямства действительно могло не хватить для победы.
Машина неслась по заснеженным улицам Москвы, и я, похоже, ненадолго отключился, потому что следующее, что я почувствовал, — это легкий толчок и тихий голос водителя:
— Прибыли, товарищ Чума!
Я с трудом заставил себя открыть глаза, тело было ватным, в висках стучало. Ворота базы, знакомые и неприветливые, распахнулись, пропуская «Эмку» внутрь охраняемой территории. Машина остановилась у главного входа в казарменное здание.
Едва я вышел, пытаясь побороть головокружение, ко мне бросилась знакомая фигура в телогрейке.
— Рома! — ко мне подошёл Ваня.
Он внимательно оглядел меня, и на его простом, открытом лице читалось искреннее облегчение. Видимо, они с профессором прибыли на базу раньше меня и уже успели изрядно поволноваться. Я почувствовал, как только от одного вида товарища сквозь ледяную пелену усталости пробивается что-то теплое и человеческое.
— Как прошел разговор с наркомом? — хрипло поинтересовался он.
— Пока никакой конкретики, — мотнул я головой, — приказал отдыхать.
— Да, видок у тебя, прямо скажем… — Покачал головой Ваня, беря меня под локоть, будто опасаясь, что я рухну в снег прямо здесь. — Тебя бы, да в санаторий на Черном море, недельки на две — на три. Идём, хоть чего-нибудь горяченького в тебя вольём. Слышал, что сегодня щи в столовой просто отменные.
Он повёл меня по длинному, слабо освещённому коридору, пахнущему свежим деревом, махоркой и варёной картошкой. За моё вынужденное отсутствие база значительно приросла новыми строениями. Мы вошли в небольшую дверь, над которой висела табличка «Столовая № 2».
Помещение оказалось небольшим, на десяток простых деревянных столов со скамейками. С потолка тускло горела одна-единственная лампочка под абажуром из газетного листа. За стойкой хлопотала пожилая женщина в белом халате и косынке, переговариваясь с парнем-поваром, что-то помешивавшим в огромной кастрюле. В воздухе стоял плотный, уютный и до боли душевный запах тушёной капусты, ржаного хлеба и чего-то молочного.
— Не смотри, что просто и неказисто, зато от души! — Ваня хлопнул меня по плечу, усаживая за свободный стол.
Через минуту передо мной стояла жестяная миска с дымящимися щами, ломоть чёрного хлеба и алюминиевая кружка с чем-то молочным — то ли простоквашей, то ли жидким творогом. Еда была простой, сытной, пахла домом и миром, которого у нас не было. Я взял ложку, почувствовав, как слюнки потекли от одного аромата.
Я еще не успел разделаться с этими прекрасными наваристыми щами, как волна усталости накрыла меня с новой, сокрушительной силой. Веки налились свинцом, ложка стала невыносимо тяжёлой. Сознание поплыло. Я видел, как Ваня что-то говорит, двигает губами, но до меня долетали лишь отдельные обрывки слов: «…отъелся… отдых… спи…»
Голова моя дёрнулась, я едва не ткнулся лицом в миску. С трудом «поймал» себя, выронив ложку их ослабевших пальцев. Она с грохотом упала на стол.
— Э-э-э, браток, — встревоженно подскочил ко мне Ваня. — Это ты чего удумал? Да ты совсем с ног валишься!
Я хотел сказать, что всё в порядке, что я сейчас сам доползу до кровати, но вместо этого издал лишь какое-то нечленораздельное мычание. Мир сузился до тоннеля, на другом конце которого было лицо Вани.
— Ладно, всё, приехали, — решительно заявил он, подставляя мне плечо, — потом доешь. Давай-ка пошли.
Он подхватил меня под мышки, легко, почти на руках, оторвал от скамейки и поволок к выходу. Я бормотал что-то про недоеденные щи, но Ваня только отмахнулся:
— Натощак спать полезнее. Выспишься — десять таких порций умнёшь.
Он почти волок меня по коридору, поддерживая чтобы я не свалился. Он открыл дверь в небольшую комнату, где стояли две железные койки. Одна была застелена, на второй лежал аккуратно сложенный казённый комплект белья.
— На сегодня это твои хоромы, — сообщил Ваня, усаживая меня на койку. — Пока раздевайся, а я постель расстелю…
Руки мои плохо слушались, но я кое-как сумел стянуть гимнастёрку через голову. А вот сапоги стянул с меня Ваня. Я не сопротивлялся — силы меня окончательно оставили. Последнее, что я почувствовал — грубоватую ткань холодной подушки под щекой.
И провалился. В тёмную, бездонную, безмолвную пустоту, где не было ни голосов, ни кошмаров, ни Всадника. Только тишина и полное, абсолютное забвение. Но тишина и забвение не продлились долго.
Сначала пришли запахи. Едкий, химический душок гари и раскалённого металла, перемешанный со сладковатым и тошнотворным ароматом горелой плоти. Он въедался в ноздри, пропитывал легкие, не оставляя сомнений — это запах смерти. Индустриальной, массовой, поставленной на конвейер.
Потом пришли звуки. Не зов пустоты, который я знал, а совсем другой. Нарастающий, пронзительный, леденящий душу вой. Как сирена, но на октаву ниже, тяжелее, словно сам ад затрубил в свою «Иерихонскую» трубу. И под этот аккомпанемент — скрежет металла, хруст ломаемых костей, приглушенные вопли, тонущие в гуле какого-то чудовищного механизма.
Я стоял на краю. Под ногами расстилалась бездна, но не пустота. Она была наполнена движением. Конвейерные ленты, уходящие в темноту, уставленные не деталями, а людьми. Люди двигались в одном направлении — к гигантским, дымящимся печам. Механические манипуляторы с грубыми клешнями хватали их, не разбирая — мужчин, женщин, стариков, детей — и швыряли в ненасытные жерла. Всплеск пламени, короткий, заглушенный вой крик — и печь ждала следующую порцию.
Это и была война. Не та, что на картах в кабинете Берии, а её истинная, чудовищная суть. Беспрерывная, всепоглощающая машина смерти, перемалывающая человеческие жизни в кровавую кашу и пепел. И я был её частью.
Я посмотрел на свои руки. Они были из черного, но раскаленного докрасна металла. Из моих пальцев, словно когти, выдвигались острые лезвия, с которых капала в бездну дымящаяся вскипающая кровь. И я был частью этого чудовищного конвейера и моей задачей было уничтожение. Окончательное и бесповоротное.
Я пытался отшатнуться, но не мог. Мои стальные ноги были вварены в платформу конвейера. Я был прикован к этому кошмару, стал его неотъемлемой частью.