lanpirot – Серёга-самовар 2 (страница 14)

— Запоминайте дорогу, товарищи, — произнёс я, нарушая общее молчание.

Голос прозвучал неожиданно громко, а его эхо побежало вперёд, теряясь в темных разветвлённых лабиринтах. — Желательно знать «на зубок» каждый поворот и развилку…

— Предлагаешь метки ставить? — уточнил командир.

— Можно, но только особые — чтобы фрицы не догадались, если вдруг сюда сунутся, — предостерёг я. — Можете еще записать там… Зарисовать, наконец.

— Тогда сильно не торопись, — попросил Павел Николаевич, раскрывая командирский планшет.

Я снизил шаг, терпеливо дожидаясь, пока партизаны претворяли мои советы в жизнь — время до рассвета еще было. В этот раз я не был намерен рисковать.

Шахта расширилась, превратившись в высокий сводчатый тоннель, но, пройдя еще какое-то расстояние, приходилось пригибаться и протискиваться бочком.

Оставив за спиной высохшее русло подземной реки, мы свернули за очередной поворот, и тоннель вдруг оборвался. Перед нами открылось огромное пространство. Я остановился, затаив дыхание, хотя видел эту величественную картину уже во второй раз.

Партизаны тоже замерли, поражённые открывшимся видом — перед ними расстилался настоящий подземный город. Улицы, спускающиеся террасами вниз. Дома с колоннами, высеченные из каменного монолита. Их, так же, как и меня поразило «городское освещение» — вентиляционные шахты, пропускающие с помощью системы зеркал свет с поверхности земли.

Правда, сейчас это был тусклый лунный свет, а вот при свете дня всё здесь заиграет поистине неведомыми красками. Жаль, что я пока не смогу увидеть этого чудесного подземного каменного царства, освещенного солнечными лучами.

— Ну вот, товарищи, — произнёс я, разведя руками, словно собирался объять лежащий у моих ног город. — Как, впечатляет?

— Никогда такого не видел… — признал Павел Николаевич.

— Ты как это место нашёл, разведка? — Хмурый резко повернулся ко мне. — Я вырос здесь. Да мы в этих старых катакомбах еще пацанами играли… Но, чтобы здесь такое чудо было… Это же настоящий город!

— Очень странный ты разведчик, товарищ Самовар, — тихо произнёс Павел Николаевич, пристально глядя на меня. — И человек необычный…

— Если вообще человек, — шепотом произнес отец Фёдор, но все остальные прекрасно его услышали в тишине мёртвого города.

— Сейчас это не важно, — зыркнув исподлобья на попа, произнёс командир. — Главное, что он наш, советский! И бьёт вражину, напавшую на нашу землю со всем прилежанием! А уж кто он там — гордый внук славян, иль финн, тунгуз, иль друг степей калмык[1], иль вовсе… Не важно — в Советском Союзе все равны!

[1] Перифраз строчки стихотворения А. С. Пушкина ' Я памятник себе воздвиг нерукотворный'.

Глава 8

Возвращение в штаб 22-го сапёрного батальона напоминало похоронную процессию. Обгоревшие и пробитые осколками остатки техники, выжившие бойцы с пустыми взглядами, перед глазами которых до сих пор стояли их умирающие камрады, превращающиеся под действием магии эсэсовцев в глубоких стариков, а после и вовсе рассыпающиеся серым невесомым прахом.

Маниакальное желание продолжить преследование Russischer Hexenmeister — русского колдуна потерпело неудачу — в живых бойцов майора Хоффмана не осталось практически никого. А те, кому «повезло», были основательно изранены. Да и самого майора зацепило.

Так что никакой силовой поддержки у эсэсовцев не осталось. А преследовать русского колдуна, оказавшегося связанным с партизанами, только силами загонщиков Штайнера, было опасно. Магия магией, но и простое оружие никто не отменял.

В общем, кое-как собрав уцелевших, потрёпанный немецкий кортеж вернулся на территорию, занимаемую штабом 22-го саперного батальона. И теперь майор Фридрих Хоффман мрачно восседал в своём кабинете в ожидании батальонного медика.

Рваная рана, уже успевшая присохнуть к мундиру, горела огнём, но не это беспокоило опытного офицера вермахта — боль он терпеть умел. А вот потери личного состава… Цифры плясали и расплывались перед глазами, и отказывались подчиняться простой логике…

Сорок два человека… Постаревшие и высушенные за сущие мгновения, а после развеянные по ветру. И всё ради чего? Чертово колдовство, будь оно проклято! Хоффман осенил себя крестным знамением — как большинство солдат и офицеров вермахта, он был католиком.

Но пойти против распоряжения верховного командования, как настоящий немецкий кадровый офицер, тоже не мог. И всё это вносило сумбур в его душевные страдания. Будь его воля, он бы всех этих Кранцев со Штайнерами к стенке поставил, а после сжег их проклятые тела, а пепел развеял по ветру.

Больше терпеть произвола эсэсовцев майор был не намерен. Хоффман подвинул к себе телефон и набрал известный ему номер. Голос дежурного офицера штаба фронта звучал устало и безразлично. Когда майор нервно начал устный доклад, перечисляя потери и требуя срочно вмешательства, голос на том конце провода резко изменился. Стал холоднее. Официальнее.

— Герр Хоффман… Ваши требования приняты к сведению и будут в надлежащем порядке переданы командованию фронтом. Однако хочу вам сообщить, что действия группы оберштурмбаннфюрера СС Штайнера санкционированы лично Рейхсфюрером. Операция имеет наивысший приоритет. Любое вмешательство в ход операции, как и бездействие, приравнивается к саботажу. Ваш батальон до конца операции спецгруппы «Аненербе» перешёл в полное подчинение СС. И решить вашу проблему, герр Хоффман, по моему скромному мнению, может только рейхсфюрер СС, либо сам фюрер. Удачи! Конец связи.

Короткие гудки в трубке прозвучали как приговор, не подлежащий обжалованию. Хоффман медленно положил трубку на рычаг и бессильно опустил руки. Он чувствовал, как внутри него что-то надломилось. Против него самого и против его бойцов как будто ополчилась сама вселенная.

Дверь негромко скрипнула — в кабинет к Хоффману вошёл Виктор Кранц. Штурмбаннфюрер СС выглядел совсем плохо. Даже пугающе. Его чёрный кожаный плащ был застёгнут на все пуговицы, несмотря на удушающую крымскую жару, стоявшую даже ночью. Лицо еще больше осунулось, потеряло свою мраморную бледность, как это было в день их знакомства, и стало пепельно-серым.

Когда он снял перчатки, Хоффман едва удержал изумлённый возглас: ладони эсэсовца, обгоревшие до мяса, выглядели ужасающе. Майор видел даже оголённые пястные кости, обугленные до черноты.

— Господи… — не веря своим глазам, прошептал майор. — Герр штурмбаннфюрер, вам срочно нужно в лазарет! Это же…

— Медицина мне ничем не поможет, Фридрих, — поднеся обгоревшие ладони к глазам, ядовито усмехнулся Кранц. — Она в данном случае бессильна… Ну, разве что наши коновалы оттяпают мне руки по локоть.

— Но… как вы…

— Не переживай, я справлюсь с этой неприятностью, дружище, — ответил эсэсовец. — Нужно только найти источник живительной силы, и провести определённые ритуалы. А пока больно, — он неприятно поморщился, — даже очень… Но меня такой малостью не убить.

— Что вы имеете в виду под источником «живительной силы»? — спросил Хоффман, с трудом отрывая взгляд от чудовищных ран Кранца.

— Вы же сами меня прекрасно поняли, Фридрих, — недобро оскалился эсэсовец. — Думаю, что жизни одного русского пленника будет достаточно, чтобы залечить мои раны.

— Виктор, но это же безумие! — В глазах майора плескался самый настоящий ужас, который он больше не мог скрывать. — Мои бойцы… Они тоже… стали пищей для вашего богомерзкого колдовства? — Майор резко встал, упираясь ладонями в стол.

— Именно поэтому мы с вами, герр майор, сейчас живы, а не варимся в сатанинских котлах.

— Я не могу больше позволять вам использовать мой батальон как расходный материал для каких-то… — Хоффман запнулся. — Для каких-то оккультных экспериментов! Это чудовищно деморализует моих солдат. Они уже боятся людей в эсэсовской форме! Я вынужден подать рапорт на ваши действия вышестоящему командованию…

Кранц медленно взглянул на Хоффмана, его глаза, казалось, прожигали майора насквозь.

— Ты хочешь подать рапорт на наши действия? — тихо спросил эсэсовец, резко перейдя на «ты», хотя до этого его речь была вполне вежливой и не выходила за рамки приличий.

— Я его уже подал! — отчеканил Хоффман, указав на телефон. — Я сообщил обо всём происходящем с моим подразделением командованию группы армий «Юг». Я потребовал отстранения моего батальона от вашей операции. Мы — солдаты Вермахта, а не… — Лицо майора побагровело, словно ему не хватало воздуха, и дернул жесткий воротничок кителя, расстегивая верхнюю пуговицу.

Кранц презрительно скривил губы, и от этой ужимки угол его рта треснул, выделив капельку чёрной сукровицы. Эсэсовец достал из кармана плаща белый платок, и промокнул выступившую кровь. Затем он подошёл к окну и, глядя на старый тёмный сад, раскинувшийся за зданием штаба, поинтересовался:

— Ну, и что тебе сказали твои генералы? Хочешь, я угадаю их ответ с первой попытки?

— Нет… — Фридрих опустил глаза, обреченно качнув головой.

— Ты настоящий немецкий офицер Фридрих, — хрипло произнёс Кранц, не оборачиваясь, — но лучше не вороши это осиное гнездо. Делай то, что говорят… И молись своему богу, чтобы выжить в этой «оккультной мясорубке».

От окна донёсся глухой бухающий кашель. Кранц стоял спиной к майору, и его плечи судорожно сотрясались. Когда Виктор обернулся, Хоффман увидел кровь на подбородке эсэсовца. Она была густой и тёмной, словно дёготь. Некогда белый платок Виктора мгновенно ей пропитался, но полностью вытереть им кровь эсэсовец не сумел.