lanpirot – Кремлевский кудесник (страница 40)

После этого выдохнули все — и я, и Андропов, и Яковлев. Леонид Ильич легко уделал этой «шуткой» всех нас. Одно дело, когда ты обо всём этом читаешь, и совсем другое, когда являешься непосредственным участником событий. Таких вот безобидных розыгрышей.

К слову сказать, розыгрыши небезызвестного товарища Сталина были куда жёстче, тогда как главным свойством брежневского юмора являлось то, что его шутки обычно не задевали самолюбия его собеседников, были совершенно необидными. Да и сам генсек очень располагал к себе своим добродушным видом.

— А вообще, товарищи, вы большие молодцы! — произнёс Леонид Ильич. — Детей спасли — это главное! За это вам честь и хвала. Юра, — он снова повернулся к Андропову, — я думаю, товарищей нужно представить к наградам. И Гордеева, и Яковлева!

— Будет исполнено, Леонид Ильич, — отозвался Андропов.

— Ну, а теперь идите, — благосклонно кивнул генсек, — делайте ваше важное дело. Только, чур, — он снова сделал грозное лицо, но его глаза смеялись, — никаких «рулевых» с того света не призывать! Без моего ведома! — Добавил Брежнев через небольшую паузу, когда наши лица опять вытянулись.

— Так точно, товарищ Генеральный секретарь! — Поднявшись на ноги, синхронно ответили мы с Яковлевым.

— А с товарищем Гордеевым я хотел бы побеседовать более предметно в ближайшее время. — Неожиданно огорошил меня генсек, когда мы уже покидали кабинет. — До свидания, товарищи! — попрощался с нами Леонид Ильич, поднимая трубку телефона. — Георгий Эммануилович[1], запиши мне на недельке, где место будет, встречу с Гордеевым… Кто это? Один ученый из НИИ внешней разведки. Потом объясню…

Выйдя из кабинета и оказавшись в длинном, пустом коридоре, мы с Яковлевым молча прошли метров двадцать, и только когда за нами закрылась массивная дубовая дверь, Эдуард Николаевич вытер платком вспотевший лоб.

— Чёрт побери, Родион, — тихо выдохнул генерал-майор, — когда он про Ленина… Я подумал… — Яковлев не договорил, но я понял его и без слов.

— Я тоже… Всё нормально, Эдуард Николаевич, — успокоил я шефа, чувствуя, как у самого подрагивают ноги. — Пронесло. А Леонид Ильич, оказывается, еще тот шутник…

Мы вышли из здания Секретариата ЦК на старую московскую брусчатку, отогреваемую почти по по-летнему жарким осенним солнцем. Воздух дрожал от теплого марева, поднимающегося небу. Яковлев, всё ещё слегка взбудораженный шутками Леонида Ильича, закурил.

Он сделал первую затяжку, и только потом поинтересовался:

— Будешь, Родион?

— Нет, — мотнул я головой, — бросить хочу.

— Я тоже, только не получается… «А товарища Ленина оживить можешь?», — довольно узнаваемо спародировал он голос генсека, нервно усмехаясь. — Родион, друг мой, я уж было подумал, что нас всех сейчас в Кащенко, чтобы Разуваеву веселее было, отправят. А Леонид Ильич шутит!

— Мне кажется, он нас проверял, Эдуард Николаевич, — сказал я, тоже чувствуя, как адреналин понемногу отступает. — Смотрел, как мы среагируем. Проверял нашу выдержку и… преданность.

— Про преданность — это точно, — мрачно согласился Яковлев. — Ладно, пронесло. Теперь тебе, Родя, надо подготовиться для «более предметной беседы». Ильич, может, и шутит, но зря слов на ветер никогда не бросает. Ты чем-то его очень сильно заинтересовал.

« Лана, — мысленно вызвал я свою невидимую помощницу, — что известно о подобных беседах Брежнева „без галстуков“? О чём он мог захотеть говорить? Поройся там в моих старых воспоминаниях. Я должен был об этом, хоть что-то читать. И, покороче, пожалуйста».

«В вашем распакованном архиве данных, Владимир, — тотчас откликнулся её чарующий голос в моём сознании, — есть информация, что Леонид Ильич любил вести долгие, обстоятельные разговоры с интересными ему людьми на самые разные темы — от международной политики, до охоты и кино. Однако, в контексте сегодняшней беседы наиболее вероятным представляется его интерес к практическому применению вашей технологии „оживления мёртвых“. Думаю, что он захочет обсудить её потенциал применительно к живым людям. Я анализировала его реакции во время всего разговора…»

«И?»

«Сильнее всего Брежнев среагировал на ваше замечание, что семьдесят лет — не предел для человеческого организма, а изношенный можно починить. Но он тут же постарался скрыть эту реакцию, запустив свою „шутку“ про товарища Ленина».

«Понял, Лана! Спасибо тебе большое!»

Мы подошли к нашей служебной «Волге». Шофёр Яковлева, увидев нас, тут завел автомобиль:

— Куда едем, Эдуард Николаевич?

— В институт, — бросил Яковлев, бросая окурок в урну.

Я тоже запрыгнул в салон и принялся глазеть в окно на проплывающие мимо кремлёвские стены.

Я крепко задумался — мне предстояло решить, что я скажу ему, когда мы останемся наедине. От этого выбора могло зависеть очень многое. Возможно, не только моя собственная судьба, но и судьба людей, находящихся рядом со мной. Машина выскочила на дорогу, увозя меня от кремлёвской цитадели обратно в мир фантастической науки и граничащих с безумием экспериментов. В мир, который неожиданно стал интересен самому главному человеку в этой стране.

[1] Георгий Эммануилович Цуканов — советский политический деятель, помощник Л. И. Брежнева в 1958—1982 годах.

Глава 23

Машина, плавно покачиваясь на ухабах, быстро домчала нас до знакомого здания Научно-исследовательского института. Молчали мы почти всю дорогу, каждый был погружен в свои мысли. Яковлев что-то бубнил себе под нос, разбирая по косточкам нашу встречу, а я мысленно консультировался с Ланой, выстраивая возможные сценарии «предметной беседы».

«Волга» замерла у парадного входа. Мы молча вышли из машины.

— Я к себе, — хмуро бросил Яковлев, поправляя генеральский китель. — Если что — немедленно ставь меня в известность!

— Так точно, товарищ генерал-майор! — ответил я.

Вот только знать бы точно, что он имел ввиду под этим своим «если что»?

Мы прошли КПП, и Яковлев твердой походкой направился к своему кабинету. Я же свернул на лестницу, ведущую в нашу подвальную лабораторию. Едва я переступил порог помещения, на меня буквально набросились двое.

Первым был Лёва, мой младший научный сотрудник, худой, порывистый и сутулый, с вечно встревоженным взглядом.

— Родя… Родион Константинович! Наконец-то! Мы уже думали, вас… — он не договорил, выразительно округлив глаза.

Его тут же оттеснил Миша — рыжий и почти всегда весёлый балагур, но на этот раз он не решился шутить.

— Шеф, живой? Ну, и что там было, на Лубянке? Рассказывай же скорее!

Их дуэт разом замолк, когда за их спинами появилась сухонькая фигура профессора Разуваева. Он не бежал, как они, а шел медленно, по-старчески шаркая ногами по полу, но по его слегка суетным движениям я понял — он волнуется не меньше. Возвращаться в психушку ему не хотелось.

— Родион Константинович, — глухо произнес он. Не томите…

Наступила пауза. Я посмотрел на их напряженные, готовые к худшему лица — на испуганного Лёву, на собранного, но тревожного Мишу, на пытающегося сохранить профессорское достоинство Разуваева. Уголки моих губ сами собой поползли вверх.

— Ребята… Эраст Ипполитович… — начал я, стараясь сохранить максимально невозмутимый вид. — Вы немного ошиблись с локацией.

— В смысле? — в унисон выдохнули лаборанты.

— Вместо Лубянки, — я сделал эффектную паузу, наслаждаясь моментом, — я только что вернулся из Кремля, где лично беседовал с Леонидом Ильичом Брежневым.

В лаборатории воцарилась такая тишина, что стало слышно тонкое жужжание одного из высокочастотных генераторов. Лёва замер с открытым ртом. Миша непроизвольно вытер ладонь о халат. Лицо профессора Разуваева выражало чистейшее и неподдельное изумление, смешанное с надеждой, что его не вернут обратно в психушку.

— С… с кем? — переспросил наконец Лёва.

— С Брежневым, — повторил я уже без улыбки, глядя прямо на Разуваева. — Он даже «пошутил» на тему: сможем ли мы оживить товарища Ленина?

— Я так и знал, что этим закончится… — выдохнул старик.

— Брежнев сказал, что у нас с ним будет еще одна, более предметная беседа. Так что, Эраст Ипполитович, похоже, что «Лазарь» внезапно стал опять интересен на самом верху. Готовьтесь. Теперь нас ждет настоящая работа.

— Работа-то ждет… — ворчливо произнес пожилой профессор. — Но я боюсь, Родион Константинович, как бы вы в итоге не повторили мою судьбу. Будьте очень осторожны, мой юный друг! Я-то уже старик, а у вас еще вся жизнь впереди.

Тишина в лаборатории длилась еще несколько секунд, а затем взорвалась хаотичным водоворотом вопросов, восклицаний и предположений. Лёва и Миша заговорили одновременно, перебивая друг друга.

— С самим⁈ Лично⁈ И как он? Правда, что у него брови такие густые? — затараторил Лёва, а его встревоженность мгновенно сменилась любопытством подростка, хотя лоб он весьма здоровый.

— Да отстань ты со своими бровями! — Оттиснул его Миша, на мгновение вернувшись к своей привычной роли балагура. — Шеф, ты чего, генсеку пообещал? Оживим всех, товарищ генеральный, — шутливо передразнил он, копируя мой голос, — старичья в политбюро хватает… — Он тут же спохватился, неожиданно осознав, что его шутка может стоить нам всем слишком дорого, и умолк, нервно сглотнув.

— Миша, ты вообще, с головой дружишь? — накинулся на него Лёва. — Если об этом кто-нибудь узнает, ты даже сто первым километром[1] не отделаешься!