lanpirot – Кремлевский кудесник (страница 37)
— А что он бормочет? — спросил Эдуард Николаевич, все еще пребывая в некоем неверии, что отрезанная голова действительно жива.
— Лёва, воздух! — скомандовал Разуваев.
Дынников открыл вентиль. Раздался знакомый шипящий звук, а из гортани маньяка, хрипло, с надрывом, вырвались даже не слова, а какой-то нечленораздельный, животный стон, полный такой первобытной тоски, что у меня по спине побежали мурашки.
Глаза маньяка неожиданно закатились, зелёные линии на ЭЭГ взметнулись в последнем, запредельном всплеске и… резко оборвались, превратившись в ровную, безжизненную прямую. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь противным писком монитора.
— Сдох, падла, — констатировал Мишка, когда и без того стало понятно, что голова «склеила ласты».
— На этот раз навсегда, — констатировал Эраст Ипполитович. — Больше мы его не «запустим». Сколько он там у нас протянул? — поинтересовался профессор у Лёвы.
Я молча смотрел на замолкшую и посеревшую в момент голову. Жизнь в её остекленевших глазах угасала, сменяясь пустотой вечного небытия. Сейчас это был просто кусок мертвой плоти. Наступила тягостная, оглушающая тишина, которую не мог нарушить даже противный писк аппаратов. Мы все застыли, каждый со своими мыслями.
Яковлев первым нарушил молчание:
— А чего такие рожи кислые? А, ребятки! Вы такое дело осилили! Детей спасли! И это обязательно надо отметить!
[1] Детская городская клиническая больница № 13 имени Н. Ф. Филатова — одна из ведущих детских больниц в Москве, на территории которой расположены кафедры педиатрического факультета Медицинского университета имени Н. И. Пирогова. Это была первая в Москве и вторая в России детская больница; до 1876 года она была единственной детской больницей в Москве.
Глава 21
В общем, отметили мы на славу. Так, что у меня в висках до сих пор стучит, а во рту натуральная пустыня Сахары. Я медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты, открыл глаза и огляделся. Место, где я оказался, мне было совершенно неизвестно. И я вообще не помнил, как сюда попал.
Потолок над головой был низким, штукатурка слегка треснувшей. Я лежал, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Ресторан… Не сказать, чтобы слишком уж шикарный, но по советским меркам очень даже ничего. Генеральский дуэт из Яковлева с Красильниковым, который, кажется, и заплатил за всю нашу развесёлую компанию и не давал опустеть бокалам.
Помню были еще красильниковские ребята-опера из «двойки» — Николай и Марат, которые-то по моему мутному описанию и сумели отыскать похищенных детей. Они-то в подробностях и рассказали, как всё это и происходило. Ну, и радовались, как и все мы, что всё закончилось хорошо.
Смутные воспоминания, как тосты шли один за другим: за спасенных детей, за науку, за Эраста Ипполитовича, за меня, «кудесника»… Потом чья-то машина, промозглый ночной воздух, уже явственно пахнувший подступающей осенью. Смутно помню табличку на здании — «Общежитие для сотрудников Всесоюзного НИИ комплексных проблем», где я (вернее, Гордеев), видимо, и жил.
Как я нашел свою комнату, как её открыл, как добрался до кровати — загадка. Последнее, что помню отчетливо — это ощущение, как холодный металлический ключ провернулся в замке, и дверь, наконец, поддалась, впустив меня в кромешную тьму. А дальше — провал.
Я медленно сел на кровати, отчего в висках застучало с новой силой. Комната, в которой я оказался, была на редкость унылым зрелищем — стандартная общага советского образца. Она была крошечной, квадратов шестнадцать, не больше. Желтоватые обои на стенах, потрескавшийся линолеум на полу.
Убогий скарб, казалось, был специально подобран, чтобы вызывать тоску. У стены — письменный стол с поцарапанной столешницей, за ним — простой деревянный стул. Рядом с кроватью, на которой я лежал, — тумбочка с облупившимся лаком. Сама кровать с панцирной сеткой прогибалась под весом с характерным скрипом. В углу стоял нехитрый шкаф для одежды.
Мысль о том, что это моя комната, была настолько чужеродной, что я решил проверить её. С трудом поднявшись, я подошёл к тумбочке. Ящик скрипнул, нехотя выдвигаясь. Внутри лежала аккуратная стопка бумаг в картонной папке с тесёмками. На самом верху — пропуск во ВНИИ КП с моей, вернее, гордеевской фотографией.
Рядом — удостоверение сотрудника КГБ на имя Родиона Константиновича Гордеева. Похоже, что эти документы я положил в тумбочку на автомате — ведь я их уже видел. А вот с остальными документами стоило ознакомиться повнимательнее, чтобы в дальнейшем не проколоться.
Перво-наперво паспорт. Да-да, та самая темно-красная серпасто-молоткастая книжица с золотым гербом СССР на обложке, которую кто-то там доставал из широких штанин. Гордеевская же лежала в картонной папке. Я схватил паспорт и раскрыл: всё точно — Гордеев Родион Константинович, 22 декабря 1948-го года рождения. Выходило, что мне, вернее, ему — сейчас почти тридцать один год.
Полистал. Имелся штемпель о разводе, а также запись в графе дети — у Гордеева действительно имелся сын. По всей видимости, это и был отец Руслана. Так что я в этом смысле ничего не изменил. Было бы куда сложнее, если бы он к этому времени еще не родился.
Тогда вероятность рождения Руслана вообще стремилась бы к нулю. Но тогда возник бы временной парадокс — если бы Руслан Гордеев не родился, то кто бы (пусть, и не специально) отправил моё сознание в прошлое? Ведь я же правильно рассуждаю? Не будь его, и нейросети в моей голове не было бы!
Там обнаружился диплом — к моему изумлению физмат, и другие документы — аспирантура, кандидатская, а затем и докторская степень. Московская школа КГБ…
И перед моими «глазами» на чудовищной «перемотке» (но, я все понимал, словно вспоминал нечто давно забытое) проскочила «служебная жизнь» Родиона: лейтенант в двадцать четыре года, старший лейтенант в двадцать семь, капитан к тридцати годам, и вот, совсем недавно — майор.
Часть памяти появилась, но вот личная, про семью, детей и родителей — хоть шаром кати.
Но я не стал сильно заморачиваться на этот счет, мало ли, что там мне показалось.
Я вернул документы в папку, и убрал обратно в ящик тумбочки, задвинув его на место. Скрип старого дерева прозвучал как финальный аккорд в этом странном ритуале знакомства с самим собой — нынешним собой — Родионом Гордеевым.
Теперь предстояло самое сложное — увидеть свое новое лицо. Ведь за два предыдущих дня, проведённых в прошлом, я старательно избегал смотреться в зеркало. Мельком, конечно видел, но старался не прикипать к нему взглядом, чтобы никто не заметил, как я в него пялюсь.
Я подошел к небольшому зеркалу, висевшему над столом. Стекло было мутным, с местами треснутой и облезшей амальгамой, но отражение оказалось достаточно четким. На меня смотрел незнакомый мужчина с жестковатым, волевым лицом, коротко стриженными темными волосами и внимательным, уставшим взглядом серых глаз.
Черты были правильные, правда, немного резкие, а в уголках губ залегли две глубокие складки — следы либо привычной усмешки, либо постоянного напряжения. Я попытался улыбнуться. Отражение криво и неохотно скривило рот. Ну, мне так показалось. Жутковатое чувство…
Я владел этим лицом, но абсолютно не чувствовал его и не признавал своим. И да, в нем отчётливо улавливалось сходство с Русланом Гордеевым. Они явно состояли в родстве.
Я окинул взглядом свое новое жилище. Кроме документов, в комнате должно было быть что-то еще, что-то личное. Я начал с простого — с карманов пиджака, висевшего на спинке стула. Внутренний карман был пуст, а в боковом лежала пачка болгарских сигарет «Родопи» и зажигалка.
Я машинально потянулся за сигаретой, но вовремя остановил себя — это не моё желание. Курение, похоже, одна из привычек Гордеева, к которой мне, некурящему, предстояло «привыкнуть», искусно её имитировать — начинать курить я не собирался. Но надо, по крайне мере, на первых порах, чтобы не вызывать подозрения.
Затем я открыл дверцу нехитрого шкафа. Висело несколько рубашек, пара брюк, еще один форменный китель, только старый, заношенный, еще с погонами старшего лейтенанта и гражданский пиджак. Все добротное, кроме кителя, но без особых изысков.
И больше ничего лишнего. Ни фотографий, ни безделушек. Похоже, Родион Гордеев был человеком строгим и аскетичным, не склонным к сантиментам. Либо такие вещи остались на его старом месте жительства, откуда он съехал в эту общагу после развода с женой. И теперь всё его время занимает только работа, как мне и рассказывал Руслан.