lanpirot – Кремлевский кудесник (страница 35)

— Вот его и коли, — распорядился я. — Как раз и опробуем новинку.

Пока Дынников возился со шприцем, а Лёва крутил вентиль, я не мог оторвать взгляд от перекошенного лица маньяка. Подачу воздуха Лёва ему пока перекрыл, и голове осталось только беззвучно материться и скрежетать зубами. Ну, ничего, может и удастся разговорить этого урода под препаратом, пока он окончательно не склеил ласты. Ведь оживить его во второй раз, мы, боюсь, не сможем.

Был, конечно, еще вариант, как достать информацию из его головы. И я знал, что с помощью этого способа мы её точно достанем. Но мне жуть как не хотелось опять залезать в ванну и подключаться проводами к этому дохлому куску дерьма. От его грёбаных маньячных мыслей потом вовек не отмоешься!

Препарат подействовал быстро. Судорожное дерганье лицевых мышц затихло, взгляд снова замутился, утратив свою жгучую ярость, сменившись вялостью и апатией. Зеленые линии ЭЭГ успокоились, превратившись в ленивые и сонные волны.

— Лёва, трави потихоньку! — распорядился Эраст Ипполитович. — Ну, что, уважаемый, — мягко, с обволакивающими интонациями, как до этого в психушке с ним самим разговаривал главврач Морковкин, произнес профессор, — скажи, где ты детей спрятал?

Воздух с шипением пошел через голосовые связки. Голова закашлялась, выплевывая розоватую пену, а потом заговорила. Но на сей раз звук был менее хриплым и более понятным.

— Дети… — просипела голова. Глаза ее, мутные и безразличные, уставились в переносицу Разуваева. — Хрен вам… легавые… а не дети! — вяло произнёс он. — Жаль… что я им тоже бошки… как вы мне… не поотрубал… — продолжал он сипеть.

— Ну, и где же ты хотел это сделать? — произнёс я, поощряя его продолжать. Препарат явно работал, но маньяк пока не собирался делиться информацией. Нужно было его разговорить, вывести на откровения — чем я, собственно, сейчас и занимался. — Ну, бошки им поотрубать? — не повышая тона, продолжил я ходить вокруг, да около, надеясь, что утырок проговорится. — Назови место, а мы поедем и привезём их сюда…

На ЭЭГ снова пробежала легкая «рябь». «Сыворотка правды», вроде бы, и заставляла его говорить, но как-то угнетающе подействовало на его сознание. Да и возвращение с «той стороны» еще неизвестно как воздействует на мозг. Но чертов урод так и не раскололся. Он как-то резко собрался, опять нас всех послал, после чего его морда лица пустила слюну и приняла дебильное выражение.

— Похоже и с СП-108 не колется, эта падла, шеф! — первым понял всю тщетность наших попыток Миша.

Черт! Ну, неужели придётся опять лезть в эту грёбанную ванну? Похоже, без этого не обойтись…

— Миша, — окликнул я Трофимова, — готовь к запуску камеру депривации. — Лёва сейчас освободится и проверит электрооборудование.

— Сделаем, Родион Константинович, — без возражений произнес Трофимов, понимая всю серьёзность ситуации. Мы должны были вырвать адрес из головы этого маньяка! И вырвать любой ценой!

— А что, если мы попробуем таким Макаром? — задумчиво посмотрев на осоловелый от препарата взгляд головы, произнёс Эраст Ипполитович. — Старый добрый гипноз меня редко когда подводил.

Он вынул из кармана старинные позолоченные часы-луковицу на золотой цепочке, которые ему вернули в дурике при «выписке». И ведь не экспроприировали за столько-то лет содержания за решёткой. Подвесив часы в руке перед самым носом маньяка, профессор принялся мерно их покачивать, нашёптывая в ухо отрезанной головы что-то успокаивающее.

[1] Проприоцепция — это ваше «шестое чувство», способность тела ощущать положение своих частей (рук, ног, головы) в пространстве и их движение, даже с закрытыми глазами, благодаря специальным рецепторам в мышцах, сухожилиях и суставах, которые посылают сигналы в мозг для координации движений и поддержания равновесия. Это позволяет нам ходить, говорить или брать предметы, не задумываясь об этом.

Глава 20

Глаза маньяка, мутные и апатичные, инстинктивно прикипели к блестящему объекту. Зрачки застыли, сузились до точек, а затем, следуя за ритмичным движением маятника, начали синхронно колебаться из стороны в сторону. Веки задрожали, часто-часто заморгали, а затем замерли полуприкрытыми.

На ЭЭГ ленивые альфа-волны усилились, как и ритмичные, нарастающими по амплитуде тета-ритмы, характерные для состояния глубокого транса, медитативного или гипнотического состоянии, особенно в затылочной и теменной областях. Мышцы лица полностью расслабились, сгладив жуткую гримасу, челюсть безвольно отвисла, обнажив потемневшие зубы.

Разуваев работал виртуозно. Его голос, тихий и монотонный, был лишён каких-либо эмоций, превратившись в инструмент, вбивающий команды прямо в подкорку. Он говорил о тяжести, о расслаблении, о том, как хорошо и спокойно оставаться на месте, никуда не двигаться, ни о чём не беспокоиться.

Он шептал в ухо маньяку о том, что его тело никуда не делось, оно просто спит глубоким, приятным сном, и его не нужно искать — оно найдётся само. Мозг, отчаянно сигнализировавший об отсутствии проприоцепции, наконец, успокоился, обманутый внушением. Зелёные линии на мониторе выстроились в ровные, гипнотические узоры.

— Ты полностью спокоен и расслаблен, — произнёс профессор, убирая часы обратно в карман. — Ты находишься в безопасности. И ты готов ответить на мой вопрос. Я сейчас я его задам, и ты обязательно на него ответишь. Ты не смеешь противиться моему голосу! Где дети? Назови точное место…

Губы головы шевельнулись, сначала беззвучно, а затем раздался шипящий сдавленный голос:

— Заброшенный… подвал…

— Какой адрес? — не повышая тона, продолжил Разуваев. — Нужна улица и номер дома, — продолжал допытываться профессор.

В гортани головы снова зашипел воздух.

— Не знаю… адреса… канал на… — слова лились медленно и чётко, а Лёва всё быстро записывал. — Там рядом еще завод скобянки… Вдоль стены по лесочку… Заброшенный склад… котельная… подвал… вход заварен… но есть лаз со стороны воды… Через разбитое окно…

Я облегчённо выдохнул, даже не поняв, что всё это время слушал, затаив дыхание. В груди разлилось жгучее, пьянящее облегчение — это было уже что-то. Хоть какие-то вменяемые ориентиры. Спасибо тебе, Эраст Ипполитович, и твоим старомодным часам!

Возможно, что мне не придётся лезть в эту чёртову ванну и снова погружаться в адское сознание этого ублюдка. Надо срочно сообщить Яковлеву ориентиры — пусть оперативники попробуют определить место.

— Миша, вколи ему седативного! — скомандовал я. — Попробуем продержать его в живом состоянии еще хоть какое-то время. — А я сообщу начальству обо всём, что удалось узнать.

Я вышел из нашей «операционной», чувствуя, как дрожат от напряжения колени. Липкий холодный пот стекал на спине. Вокруг пахло кровью, химией и канифолью. Добравшись до телефона, я прислонился к прохладной стене и набрал внутренний номер генерал-майора.

— Яковлев у аппарата! — Сухо прозвучало в трубке уставший голос моего начальника, лишённый каких-либо интонаций.

— Это Гордеев, товарищ генерал-майор. Докладываю: получена информация о возможном месте удержания пропавших детей… Только, не слишком понятно, где это… Может, у оперативников или милиционеров получится узнать…

— Говори, Родион! Внимательно тебя слушаю!

Я коротко и чётко, по-военному, пересказал всё, что успел записать Лёва: канал, заброшенный завод скобяных изделий, лес, склад, котельная, лаз со стороны воды.

На том конце провода секунду царила тишина, слышалось лишь мерное потрескивание линии и ровное дыхание Яковлева.

— Понял тебя, Родион. Это уже что-то! Информация принята, — наконец произнёс он. Голос его уже звучал совсем по-другому — собранным и готовым к действию. — Лично передам координаты «кризисной группе» и нашей, и МВД. Молодец, Гордеев! Позже поговорим.

Послышались короткие гудки, а я медленно опустил телефонную трубку на рычаг, чувствуя, как гигантский камень ответственности чуть сдвинулся с моих плеч — у нас получилось! Хоть что-то, но удалось вытащить из этого мертвяка. Хотя, мне до сих пор не верилось в такую удачу.

Вернувшись к прозекторскому столу с безголовым телом, я застал почти идиллическую картину. Голова в штативе мирно «спала». Веки были сомкнуты, мускулатура лица полностью расслаблена, исчезла та адская гримаса боли и ненависти. На экране ЭЭГ плясали медленные, убаюкивающие дельта-волны глубокого сна, порожденного мощной дозой снотворного.

— Всё в норме, Родион Константинович, — тихо доложил Миша, поправляя трубки с питательным раствором. — Жизненные показатели пока стабильны. Уснул, как младенец, сволочь недобитая… Верней, добитая, но оживленная, — с тихим смешком добавил он.

— Отлично, парни! Лёва, Миша, организуйте непрерывное дежурство. При малейшем изменении состояния — сразу зовите меня и профессора, — распорядился я, чувствуя накатывающую волну чудовищной усталости. Вся адреналиновая прыть мгновенно испарилась, сменившись желанием рухнуть и забыться.

Эраст Ипполитович, снимая хирургические перчатки, согласно кивнул.

— Да, коллеги, не спускайте с него глаз! Вдруг еще понадобиться эта сволочь. А нам с вами, Родион Константинович, пора бы и подкрепиться.

Мы вышли из хирургического блока, скинули окровавленные халаты и, приведя себя в более-менее человеческий вид, направились в бытовку. Принесённая из столовой еда уже слегка подостыла, но нас с профессором это совершенно не расстроило. Мы молча уселись за стол и открыли термосы с едой.