Лана Стэйсек – Голоса внутри. Жизнь до и после (страница 4)

Я мечтала, что может быть, если я буду хорошей, весёлой, спортивной – меня кто-то заметит. И оставит. Придумает мне работу. Или скажет: оставайся, будешь помощницей вожатой. Я бы мыла полы, я бы ночевала в подсобке, я бы делала всё – лишь бы не возвращаться в дом, где каждое слово – как пощёчина.

Лагерь стал моим первым осознанным бегством. Первым местом, где я поняла: можно жить иначе. Не под гнётом. Не в страхе. Не в вечном ощущении, что ты – лишняя. В лагере – я была кем-то. Там я могла быть главной. Не умницей, не правильной – просто сильной. И если кто-то в отряде выглядел слабым, нелепым, не таким – я цеплялась. Потому что так можно было сбросить с себя то, что я не могла вынести. Переложить своё унижение на чужие плечи. Это не красиво. Это не благородно. Но это правда.

Брат, наоборот, всё время ныл, что хочет домой. Мне было стыдно его встречать даже в столовке. Я – туда, к свободе, к воздуху. Он – назад, к родителям.

Так вот именно в этот поток, среди новых детей, которых привезли из Киева и Припяти, была она – девочка, которую я травила. Только не из «чернобыльских». Местная. Обычная. Никакой трагедией прикрыться не могла. Просто не такая. Какая-то высокая, худая, с большим носом – не вписывалась в мою детскую логику красоты. Меня в ней всё раздражало. Настолько, что я сама не замечала, как начинала смеяться, поддевать, провоцировать. И другие девчонки подключались. Как стая. Я была заводилой, а она – удобной мишенью. Не потому что что-то сделала. А потому что не могла дать отпор. А мне тогда нужен был именно тот, кто не даст отпор.

Если кто-то читает это и думает: «Фу, какая жестокая девочка была» – думайте. Я хотя бы признаю это. Я хотя бы помню. А большинство закатали свои грязные моменты в бетон памяти. Только это не значит, что их не было. Бумеранг приходит точно. Просто вы не понимаете, почему в вашей взрослой жизни всё ломается. Отношения, нервы, уверенность. А потом – здоровье. Сначала бессонница, потом гормоны, потом сердце или желудок. У кого-то – щитовидка, у кого-то – панические атаки. У кого-то – нищета, как будто сама судьба всё время вытирает о вас ноги. А у кого-то – вечная жажда быть нужным, спасать, заслуживать. Это не мистика. Это то, что не прожито. А то, что не прожито – не умирает. Оно прячется. Замирает. Ждёт. А потом вылезает, когда вы думаете, что уже всё под контролем. Вылезает в виде «непонятной злости», «почему меня никто не любит», «почему мне всё время тяжело». Потому что ты тогда не дал себе прожить. Не признал, не выплакал, не назвал. Ты просто свернул это в комок и пошёл дальше. А оно – осталось внутри. И теперь гниёт. И делает больно. Сначала – другим. Потом – тебе. Всегда в этом порядке.

Теперь я прекрасно понимаю: всё, что мне досталось потом от жизни – это не просто «невезение» или «так сложилось». Это бумеранг. Это те самые камни, которые я сама когда-то швырнула в других, думая, что они улетят бесследно. Не улетели. Жизнь вернула. Только больнее, глубже, взрослее. Сначала – холодом матери. Потом – отношениями, где меня ломали и выжимали. Я знала, что значит быть той, на кого выливают чужое бессилие. Потому что сама это делала – раньше. Просто в детской форме. Но боль от формы не зависит.

Я не горжусь этим. Но и не прячусь. Я не отмываю свою биографию под чистую. Я говорю: да, я это делала. И я это поняла. И именно поэтому – не повторяю.

Если ты читаешь это и тебе стыдно за что-то своё – признайся. Не мне. Себе. Страх признаться – это продолжение того самого насилия. Спрятал, запер, отрезал – и ходишь с этим, как с грузом, не понимая, почему падаешь под чужими словами или не выдерживаешь одиночества. Правда не убивает. Она освобождает.

Мы все сделали что-то, за что нам стыдно. Только одни делают вид, что нет. А другие – вытаскивают на свет. И становятся сильнее.

Я выбрала второе. Я разорвала эту цепочку. Не сразу. Не легко. Но я её вижу. И когда ты видишь цепочку – ты можешь перестать быть её звеном.

Глава 3. Без нытья,

без поблажек,

без «мне не повезло»

Почему нам вдруг начинает казаться, что мы такие умные и начитанные? Что теперь-то мы точно понимаем, что с нами делали, кто в чём виноват и как всё это работает? Травмы, родовые сценарии, психология, мамы, бабушки, бессознательное. Красивая схема. Только за ней – моё детство. Я как будто пересматриваю его как старый фильм, но уже с новым звуком. Тогда – просто боль, обида, одиночество. Сейчас – видно: всё это было не просто так. Это была система. Я в неё попала не по своей воле. Просто родилась в ней. В этой семье. Стала частью цепочки женщин, где каждая тащит своё, и никто не спрашивает, хочешь ли ты тоже нести.

Я была подростком, когда поняла: я не хочу быть такой, как моя мать. Не потому что я её ненавидела. А потому что мне было больно. Она была – но как будто мимо. Физически рядом, а по-настоящему – далеко. Как будто между нами было стекло: ты видишь человека, но прикоснуться не можешь. Я смотрела на неё и понимала – я, её дочь, остаюсь одна. С тревогой, с обидами, с вопросами. И тогда, внутри себя, я пообещала: когда у меня будет дочка, я сделаю по-другому.

Я не знала как, но точно знала – не так.

А потом жизнь сделала кульбит: я родила ребёнка в семнадцать лет. Рано. Неподготовленно. Неосознанно. И первое время я вообще не чувствовала себя матерью. Он был – маленький человек, живущий со мной. Его надо было кормить, купать, одевать. Как будто я взяла ответственность, но душа ещё не догнала тело. Я не была плохой – я была потерянной. Я не знала, что такое быть с ребёнком по-настоящему. Потому что со мной так не были.

А потом появилась Влада. И вместе с ней – память о той подростковой клятве. Вот она, моя дочка. Та, ради которой я хотела всё изменить. Я начала делать, как умела. Я не стала добренькой. Я не была мамочкой, излучающей бесконечное терпение. Я могла орать. Могла злиться. Я тоже уставала. Но я была с ней. Заплетала косички. Шила одежду. Вела за руку. Провожала туда, куда сама когда-то ходила одна. Это и было моё материнство. Грубое, упрямое, но настоящее.

Теперь я понимаю: моя мама не выбирала быть далёкой – она просто никогда не училась быть близкой. Со своей матерью она жила только до семи лет. Потом случился пожар, и её отправили к тётке. И выросла она уже там. К своей родной матери приезжала редко, эпизодами, почти как в гости, к чужой. А откуда взяться искусству любить? Кто должен был её этому научить – теплу, прикосновению, безопасности? Любовь – это не инстинкт. Её надо прожить, чтобы потом передать. Она не прожила. И не могла передать. Вместо любви она принесла то, что знала: отстранённость, выживание, молчание. Вот что её вырастило. И вот что она несла дальше. Не потому что хотела, а потому что больше ничего в руках не было.

Иногда я думаю: если бы тогда не случился пожар? Если бы она осталась с родителями, если бы её мама была рядом – настоящая, тёплая, включённая? Стала бы моя мама другой? И стала бы я другой? Была бы я – я? Или была бы кем-то ещё: мягче, доверчивей, проще? В такие моменты приходит странный ответ: наверное, нет. Не хотела бы. Потому что, возможно, именно из этой нехватки и вырос мой характер. Моя злость. Моё «я так не хочу». Моя сила. Я несу другое – потому что когда-то что-то внутри меня встало и отказалось продолжать старую тишину.

Она не передала любовь – она передала тишину. А я выбрала не делать из неё язык общения. Потому что в каждой цепочке может быть та, кто скажет: «Стоп. Хватит». Та, кто почувствовала, где именно болит. Кто увидела, чего ей не дали – и решила не повторять. Даже если не знает, как по-другому. Даже если страшно, непривычно, больно. Я – та. Я учусь. Я пробую. Я ломаю этот круг. Я не отдам это дальше.

Из боли можно вылезти. Из оправданий – нет.

И да, это было трудно. Я не была идеальной. Я путалась, срывалась, закрывалась. Но я не замёрзла. Не ушла в холод. Я осталась живой. Училась быть рядом. Не всегда нежной – но настоящей. Это не подвиг. Это просто другой путь. И это уже совсем другая история.

Я никогда не обвиняла свою мать за то, какой она была. Ни в подростковом возрасте, ни позже. Злилась – да. Обижалась – конечно. Но обвинять – нет. Обвинение требует отдачи: ты виноват, ты должен. А я рано поняла – она не может. У неё просто нет того, чего я от неё ждала.

Я знала, что не хочу быть такой. Не хочу жить сквозь стекло, не хочу говорить между строк, не хочу быть матерью по инструкции. Но я не упрекала. Потому что за каждым её «не дала» стояло другое – «не получила».

А потом, уже взрослая, когда прожила своё, я вдруг увидела это с другой стороны. Если бы всё в детстве было мягко и гладко – я бы не стала собой. Не было бы внутреннего огня. Не было бы этой жажды – понять, пробиться и вырваться. Я бы, может, и не пыталась ничего менять. Не пошла бы искать. Не стала бы задавать себе вопросы. А я пошла. Я вцепилась в жизнь зубами. Не из-за амбиций – из-за боли. Хотелось по-другому. Хотелось доказать, что можно иначе.

У меня не было мании достижений. Но у меня была сила. Упрямая, необъяснимая. Сила двигаться, начинать с нуля, рисковать, заявлять: «А я, вообще-то, на свою „пенсию“ выхожу в 50». Да, «пенсия» – но не на даче с рассадой и не с кошкой на коленях. А чтобы не вставать по чужому будильнику, не объяснять, зачем тебе выходной, и не зависеть от настроения начальства. Чтобы самой решать, когда работать, сколько, с кем и по каким правилам. Потому что, когда ты выживал в детстве – ты потом не боишься жить по-своему. У тебя уже есть прививка от страха.