Лана Стэйсек – Голоса внутри. Семейная хроника (страница 2)

Выкатывали страх яйцом. Крутили по голове, шептали, разбивали в банку – как будто можно вытянуть из ребёнка ужас, спрятанный где-то между позвонками. После сеанса она сказала: «Всё. Больше собак ты бояться не будешь». Мне было восемь. А я боялась до сорока. До тех пор, пока не появился Роберт. Пока не взял за руку и не сказал: «Возьми собаку. Ты сможешь». Я сопротивлялась. Всей собой. Внутренне визжала, как в восемь лет. А потом сдалась. И теперь у меня их четыре. Четыре собаки. Одна из них – доберман. Тот самый зверь из детских кошмаров. И я его люблю. Вот она, священная рана. Вот так работает этот механизм. Там, где тебя парализует – там и лежит твоя дорога.

А вторая моя рана – ироничная, но не менее глубокая. Стишки на стуле. Знакомо? Вот эти детсадовские утренники, когда тебя вытаскивают к ёлке и говорят: «Говори!» А ты стоишь. Уши горят, колени дрожат. Ты не дышишь. Ты смотришь на десятки лиц – и у тебя паника. Ты не знаешь, как правильно сказать, ты не знаешь, что делать с руками. Ты не можешь вспомнить этот чёртов стишок, потому что в голове только одно: на меня смотрят. И всё. Глухо. Мрак. Страх. Может, именно поэтому я их и не запоминала – чтобы не пришлось потом говорить. Чтобы не вставать на стул. Не быть видимой. Потом, уже во взрослом возрасте, я боялась выступлений. Микрофона. Публичности. Любой ситуации, где нужно сказать: «Это я. Слушайте». Меня пугал чужой взгляд. Меня пугало, что будут поправлять, обсуждать, смеяться. Меня пугала даже мысль, что я могу выглядеть глупо.

А потом я поняла. Священная рана – это не только про страх. Это про стыд. Про уязвимость. Про те части тебя, которые ты хочешь закрыть одеялом и больше не трогать. А Бог берёт – и делает в этих местах отверстия. Чтобы сквозь них прошёл свет.

Писать я начала для себя. Но когда поняла, что кому-то это может помочь – появилась другая энергия. Появилась задача. Встать на стул. И рассказать свой стишок. Не детский, не рифмованный, а настоящий. Живой. Про себя. Без фильтра. Потому что если хотя бы один человек, читая мои строки, подумает: «Блин. А ведь у меня тоже так. И, может, я тоже могу по-другому?» – значит, я не зря говорила. Значит, это не просто табуретка.

Так что я встала. На свой стул. И рассказываю. Пусть дрожит голос. Пусть будут слёзы. Это всё – я. Это всё – мой путь. Потому что моя боль – уже не просто шрам. Это дверь. И если ты сейчас у неё стоишь – заходи. Я открыла.

P.S. Часть имён и деталей в книге изменены. Особенно в тех местах, где вспоминать слишком правдиво, а значит, снова переживать.

Некоторые герои этой книги даже не догадываются, что стали героями. И пусть так и остаётся.

Фамилии в книге могут совпадать с реальными – но только потому, что фантазия у жизни лучше, чем у меня.

Некоторые имена, ситуации и даже фамилии изменены или даны с иронией. Все совпадения – случайны, а бывшие – пусть порадуются, что их вообще вспомнили.

Вступление

Эта книга не про идеальное детство и не про волшебное преображение героини.

Это голос женщины, которая прошла через всё – и не потеряла чувства юмора. Здесь не будет длинных рассуждений о смысле жизни, зато будет:

• как выглядит травма в реальности, а не в теории;

• как держаться, когда ты держишь всех;

• как жить, когда внутри – целый хор голосов, и каждый что-то орёт.

Это история не про победу. Это история про выживание со стилем.

Для тех, кто умеет смеяться сквозь зубы.

Для тех, кто не боится встретиться с собой – без фильтров.

Для тех, кто устал читать аккуратные книжки, где все делают выводы и прощают.

Это мемуары, которые читаются как разговор на кухне. Когда поздно, честно и уже всё равно.

Всё, что вы тут прочтёте – обо мне.

Не обо всех, не «по мотивам», не «основано на реальных событиях». А реальные события. Моя жизнь. Мои шрамы. Мои крылья. Мои «твою мать» и мои «спасибо, что выжил».

Здесь не будет чёткой хронологии, главы не будут дружно держаться за руки. Это не сериал по сценарию. Это как фотоплёнка: где-то резкость, где-то засвечено, где-то – кадр, от которого щемит внутри.

Некоторые эпизоды вспоминаются отчётливо, как будто случились вчера. Некоторые всплывают внезапно, как запах из детства, когда не можешь вспомнить, откуда он, но чувствуешь до мурашек. И только потом понимаешь: а ведь это всё обо мне. Это повлияло. Это осталось.

До тридцати трёх лет моя жизнь была прочно привязана к одному месту – городу Лисичанску.

Да-да, тот самый: Ворошиловградская область → Луганская область → Украинская ССР → Украина. Менялась география, менялась страна, а я оставалась там, на одной и той же улице, с одним и тем же пейзажем из многоэтажек и ожиданий, что жизнь вот-вот начнётся.

Справка для любопытных:

Лисичанск – город на востоке Украины, считается одним из старейших промышленных центров Донбасса. Здесь ещё в XVIII веке запустили первый в стране нефтеперерабатывающий завод. Но для меня – это не про нефть. Это про первую любовь, про мамину кастрюлю, про запах аптечного одеколона и про первую мысль «а может, я не такая, как все».

…Семья у меня была… как бы это сказать по-научному… абьюзивная.

Но тогда, в 80-х и 90-х, никто таких слов не знал. Это сейчас говорят: «у вас нарушены границы, вы пережили травматичный опыт».

А тогда говорили:

– Ну, ремня получила? Значит, заслужила.

– Не ори! Иди мой посуду!

– У нас так принято.

Да, меня били. Да, ругали. Да, учили матом. И я – научилась. Причём, не просто запомнила, а встроила в речь так, что до сих пор некоторые выражения – как родные. Не горжусь. Но и не отрекаюсь. Это тоже я. Та, что выросла как могла, где могла, среди тех, кто умел любить… как умел.

Здесь будет немного всего.

Местами смешно. Местами больно. Иногда – с сарказмом, иногда – с мокрыми глазами. Здесь будут имена. Настоящие. Родственники, друзья, случайные прохожие, которые оставили в моей жизни отпечаток – от лёгкой пыли до ожога.

А в самом конце – для особо заинтересованных – я соберу всех по списку. Кто есть кто. Кто откуда. Кто зачем. Может, узнаете кого-то. Может, узнаете себя.

Это не мемуары. Это не исповедь. Это попытка вспомнить, собрать, понять.

Потому что если вдруг я, как женщины в моём роду, потеряю память – пусть у меня останется эта книга. И если она попадёт в чьи-то руки – пусть согреет. Или хотя бы напомнит: Ты не одна. Твоя история – важна.

Глава 1. Я родилась после смерти

Моя жизнь началась с того, что меня не было. В 1967-м году мои родители поженились. До этого какое-то время встречались: сколько? не знаю и знать не хочу. Неинтересно. Моя мать уже тогда была беременна. Это была не я. Это был он, мой нерождённый брат.

Скандалы у них начались сразу. И не лёгкие «поссорились – помирились». Нет. Это были ссоры с разносом, с битьём, с выносом. В какой-то момент мать сорвалась. У неё вообще был характер: вспыхнула, выгорела, остался только дым. И да – мне это передалось. Очень конкретно. Долго не понимала, что с этим вообще надо что-то делать. Только к сорока дошло. Когда появился Роберт. Но об этом потом.

Сейчас – 1967-й. Очередной скандал. Видимо, эпичный. И вот она – восьмой месяц беременности – идёт и делает аборт. Да, на восьмом месяце! Это был мальчик.

Вот с этого начинается моя история. С пустоты. С дырки в ткани, куда должен был прийти кто-то другой. Потом, как по учебнику, пять лет бесплодия. Потому что вселенная не тупая. Сначала объясни, зачем тебе ещё один ребёнок, если ты только что выкинула предыдущего. Но потом что-то там в небесной бухгалтерии пересчиталось – и в 1973-м пришла я.

Только недавно, лет пять назад, я поняла, что это значит. Я верю в род. Не потому что модно, а потому что я вижу. Иногда, конечно, мне кажется, что вижу. Но знаете что? Это уже детали. Я точно чувствую, что живу не только свою жизнь. Где-то на подкорке я несу его. Того, кого не пустили. Моего брата.

Может, звучит странно. Может, даже бредово для кого-то. Но есть вещи, которые ты просто знаешь. Не книжкой, не лекцией, не курсами «Родология за три дня», а костным мозгом. Это, как если бы в твою комнату должны были зайти двое, а зашёл один. И ты вроде одна, но постоянно ощущаешь, что воздух лишний. Пространства больше, чем надо. Ты живёшь – и не можешь понять, почему постоянно чувствуешь вину за само своё существование. А потом доходит: да потому что ты здесь – вместо. Потому что кого-то убрали – и ты пришла. Как будто на тебя поставили крестик: «Разрешено. Проходи».

И вот ты живёшь с этим крестиком. Не золотым, не православным. А таким, как в школьном дневнике, жирным, красным, с раздражением. Но я не жалуюсь. Я просто понимаю.

Я верю в родовые связи. Не в стиле: «Меркурий в Раке, значит, по маминой линии шизофрения», нет. Я про настоящие, энергетические, цепкие связи. Про то, что если в роду что-то не прожито, оно будет повторяться. Если кого-то не оплакали – придётся плакать тебе. Если кого-то вытолкнули – ты будешь тащить его силу, его гнев, его задачи, как будто это твои. А ты не понимаешь, почему тебе так тяжело. Почему ты хочешь жить и умирать одновременно. Почему ты рвёшься вперёд, как танк, но внутри – всегда тормоз. А потому что танк – это ты, а тормоз – это он. И вы идёте вместе. Потому что род – это не выбор. Это как кровь: не видно, но она течёт.