Лана Рокошевская – Архив. Дело Вронского (страница 5)
Он поднял взгляд от газеты. Голубые глаза за стёклами очков – острые, умные, немного нервные.
– Садитесь, – сказал он. – Вы точная. Это хорошо.
– Я журналист, – сказала Александра. – Точность – профессиональная деформация. Как вас зовут?
– Илья, – сказал он после секунды колебания. – Илья Новиков. Я аспирант исторического факультета МГУ.
– Специализация?
– Советская экономическая история. Период 1945–1965 годов.
Александра медленно положила перчатки на стол.
– Та же область, что у моего отца, – сказала она тихо.
– Именно поэтому я вам и звоню, – сказал Илья Новиков. – Я знал вашего отца. Точнее – его работу. Я пишу диссертацию по материалам, которые он первым начал систематизировать. И три месяца назад я нашёл кое-что в его опубликованных статьях – ссылку на источник, который официально считается несуществующим.
Он сложил газету и положил её на соседний стул. Потом достал из рюкзака папку – тонкую, с несколькими листами внутри.
– Ваш отец в 2005 году опубликовал статью в «Вопросах истории», – сказал Илья, раскрывая папку. – Там в сноске – вот, смотрите – есть ссылка на документ с шифром Р-9401/7/214. Это дело из фонда, который официально по описи значится как «полностью засекреченный». Все дела. Без исключений.
– Но мой отец на него ссылается.
– Да. Значит, у него был доступ. Или он видел копию. Или… – Илья снял очки и потёр переносицу. – Или опись неверна. Умышленно неверна.
Александра смотрела на страницу. Сноска была там – маленькая, в конце развёрнутого академического примечания, которое большинство читателей, вероятно, пролистнуло бы не читая.
– Вы сказали, что знаете кое-что о моём отце, – напомнила она.
Илья снова надел очки.
– Три недели назад я разговаривал с одним человеком – бывшим сотрудником архива, пенсионер, живёт в Подмосковье. Он работал в 1990-е годы, когда шло первое рассекречивание. Рассказал мне, что в 2006 году к ним приходил историк из Петербурга – работал с документами несколько дней, что-то нашёл. А потом пришли другие люди – не архивисты. И некоторые дела… переместили. В другое хранилище.
– Куда?
– Он не знает. Или знает и не говорит. – Илья посмотрел на неё серьёзно. – Александра Сергеевна, я не буду делать вид, что у меня нет страха. Я занимаюсь этой темой больше года, и я понимаю, что…
– Что это опасно, – сказала она.
– Что это опасно, – согласился он.
Они помолчали. Официантка принесла меню – оба машинально взяли, не посмотрев. За окном по Большой Никитской шли люди, ловили машины, смеялись над чем-то, разговаривали по телефонам – обычный московский вечер, обычные московские люди, у которых нет никаких поводов думать о послевоенных архивах и исчезнувших историках.
– Там было ещё кое-что, – сказал Илья тихо. – Пенсионер упомянул имя. Человека, который приходил вместе с теми другими людьми. Адвокат. Он сказал – молодой, высокий, тёмные волосы.
Александра почувствовала, как что-то сжалось в груди.
– Корсаков, – сказала она.
Илья посмотрел на неё с удивлением.
– Вы уже знаете?
– Я видела его сегодня. В архиве.
Тишина между ними стала другой – плотной, осязаемой. За окном кафе прошёл человек в тёмном пальто. Александра успела отметить: высокий, быстрый шаг. Не он. Просто похожий.
– Значит, он тоже знает, что вы здесь, – сказал Илья.
– По всей видимости.
– Тогда у нас очень мало времени.
Александра посмотрела на него – на этого нервного, умного, немного испуганного аспиранта, который мог бы заниматься своей диссертацией спокойно, не дёргая спящих собак, но почему-то не стал.
– Почему вы этим занимаетесь? – спросила она. – Это не ваш отец. Это не ваше дело. Зачем?
Илья некоторое время молчал. Потом сказал:
– Потому что это правда. – Он произнёс это просто, без пафоса, чуть смущённо даже. – Я занимаюсь историей, потому что верю, что правда имеет значение. Даже старая. Даже неудобная. – Он поправил очки. – Наивно, наверное.
– Нет, – сказала Александра. – Совсем не наивно.
За окном начинался снег – крупные хлопья, медленные, почти торжественные, как будто Москва решила накрыть всё происходящее белым покрывалом.
Александра взяла карандаш из портфеля и написала на уголке своей салфетки два слова:
– Мне нужен адрес, – сказала она.
Илья достал телефон.
И в этот момент дверь кафе открылась, и вошёл человек, которого Александра видела сегодня на лестнице архива.
Максим Корсаков снял пальто, бросил взгляд по залу – профессиональный, быстрый, фиксирующий каждое лицо – и, не задерживаясь взглядом на их столике ни на секунду дольше, чем на остальных, прошёл к барной стойке и сел спиной к залу.
Заказал кофе.
Раскрыл ноутбук.
Выглядел как человек, заехавший поработать после долгого дня.
Александра смотрела в его отражение в зеркале за стойкой.
Он не смотрел в её сторону.
Но она была уверена: он знает, что она здесь. Знал с той секунды, как открыл дверь.
– Уходим, – сказала она Илье тихо. – Адрес пришлите на почту. Я скину вам свой адрес прямо сейчас.
– Что случилось?
– Ничего. – Она начала убирать бумаги в портфель, не торопясь, спокойно – как человек, завершивший обычный разговор. – Просто я думаю, что нам лучше продолжить это в другом месте.
Илья проследил за её взглядом. Увидел отражение в зеркале. Побледнел чуть заметно.
– Это он?
– Допей кофе, – сказала Александра. – Не спеши. Мы просто двое знакомых, которые поговорили и расходятся. Ничего интересного.
Она встала, надела пальто и шарф. Сказала достаточно громко – не для Корсакова, но и не скрываясь: – Спасибо за консультацию. Удачи с диссертацией.
Улыбнулась. Вышла.
На улице снег шёл уже плотнее. Александра свернула на Никитский бульвар и пошла быстро – не бегом, но быстро. Сзади через несколько минут послышались шаги – одна пара, мужские, уверенные.
Она не оглядывалась.
Шаги не нагоняли и не отставали. Держали дистанцию.
Она дошла до станции метро «Арбатская», нырнула в подземный переход и вместо того, чтобы спуститься на платформу, прошла насквозь и вышла с другой стороны. Стандартный манёвр. Проходной двор петербургских коммуналок с детства дал ей инстинкт запасного выхода.
Оглянулась.
Никитский бульвар за спиной был пуст.