Лана Ланитова – Змея. Часть 2 (страница 11)

После наваждения, оказавшегося ночным миражом, Гладышев долго курил, пуская по привычке кольца в светлеющий потолок, а Барбара лежала на его руке и немного дремала. На улице стояла Белая ночь, от которой они прятались за плотными портьерами. Он сходил на кухню и принёс бутылку вина. Потом они пили и вели неспешную беседу о каких-то пустяках. Он нежно целовал её в смеющиеся губы и светлый лоб, но отчего-то прежней близости и страсти в этот вечер меж ними уже не было.

Она ещё что-то довольно долго рассказывала ему о своём детстве и учёбе в институте. Он, словно издалека слышал журчание её мягкого голоса, а потом он провалился в глубокий омут крепкого сна.

Когда проснулся, её рядом не оказалось. Он позвал её по имени, но ответом была полная тишина, прерываемая токаньем старых ходиков. Он соскочил с кровати и заглянул в уборную. Потом, по очереди, он обошел все комнаты, но Барбары нигде не было. Он вышел на крыльцо. Но и во дворе ее тоже не было. Когда он вернулся в столовую, то не сразу увидел на стуле её аккуратно сложенный пеньюар, на котором лежал листок бумаги. Это была записка.

«Дорогой мой Мишенька, спасибо тебе огромное за те часы, которые я провела с тобой в этом доме. Я очень признательна тебе за твою ласку и любовь.

Прости меня, Миша, но мы не сможем быть вместе. Я замужем, а ты женат. Такова судьба, которой мы должны подчиниться.

Миша, я ведь недаром рассказала тебе вчера лишь о части собственной жизни, для того, чтобы ты понял, что тебе не стоит связываться со мною. Мы очень разные. Из разных миров. И мой мир – это спиритизм и магия. Тебе же чужды мои интересы.

Ты очень хороший, добрый и умный человек, но я тебе – не пара. Возвращайся, пожалуйста, к жене.

Прости ещё раз за всё, твоя Барбара».

– Ну, и куда же, чёрт побери, ты пошла? – произнес он вслух. – К Борисовым? Или вообще уехала в неизвестном направлении? И, чёрт побери, что в таком случае я стану делать? А?

Он медленно прошёлся по пустой кухне, а после плюхнулся на стул и, схвативши в руки ее пеньюар, поднес его к лицу. Он вдохнул её аромат, и от тоски у него заныло всё тело.

«Я сейчас же пойду к этим чертовым Борисовым, и если она там, то я её украду. Прямо при всех. Довольно с меня. Я не стану без неё жить…»

Прошло три часа, в течение которых он просто лежал на кровати и курил, думая о Барбаре. Ему казалось, что даже солнце яркого полдня светит в окна как-то мрачно, глупо и гадко. Что ему было это солнце без неё? Что значит теперь весь этот мир без неё?

Он принял ванну, надел летнюю пару и, тщательно причесавшись перед зеркалом, решительно направился к выходу. На мгновение глаза задержались на металлическом настольном календаре, стоящем на письменном столе кабинета.

«Интересно, какое же сегодня число? – подумал он – Похоже, пролетела целая неделя. Надо бы отбить телеграмму жене. Наверное, она сходит там, бедная, с ума».

Он разыскал Гордея в дворницкой.

– Гордей, – окрикнул он приказчика.

– Что, ваше благородие, надобно ещё что-то купить? Скушали вчерашнее?

– Да, нет же, – досадливо отмахнулся Гладышев. – Всё, что ты купил, пока так и стоит в погребе. Мне от тебя надобно иное…

– Чего же изволите?

– Съезди прямо сейчас в посёлок на телеграф и отбей моей жене текст этой телеграммы. Слышишь? – он протянул листок.

– Слушаю-с, Михаил Алексеевич. Всё сделаю, как пожелаете.

Гладышев в ответ кивнул и вышел из дворницкой. За час до этого он сидел в своем кабинете перед чистым листком писчей бумаги и соображал, как бы половчее написать Татьяне письмо. Но писать жене письмо ему совсем не хотелось. Он со стыдом думал о том, что на днях ему придётся с ней все-таки поговорить и признаться в том, что он любит другую женщину. Господи, какой же после этого будет скандал, с унынием рассуждал он. Она же закатит мне такую истерику. Как же быть? Нет, я должен сначала бежать. Бежать тайно. Я сниму все деньги со своего счёта, и мы с Барбарой покинем Петербург и саму Россию. Для начала поедем в Париж. А потом… Потом я уже напишу из-за границы Татьяне письмо, в котором признаюсь во всём. И потребую развода. А пока… Пока она не должна ничего заподозрить.

И всё же писать ласковое послание, с поцелуями в конце, ему вовсе не хотелось. Когда весь родительский дом пропах ненаглядной Варварой, тем самым чистым запахом, который напоминал ему аромат белых роз, когда их общее ложе ещё хранило тепло её соблазнительного тела, когда каждая комната помнила звуки её нежного голоса, он не мог думать обо всех прочих женщинах, даже о жене. Отсюда, издалека, жена казалась совсем чужим и чуждым ему человеком. И вместе с тем ему было очень совестно перед Татьяной. Совестно и жаль её, до ноющей боли в сердце.

– Господи, прости меня, я грешен. Я женился не по любви. Я измучил себя и свою венчанную супругу. Дай мне силы во всём разобраться и уладить всё так, чтобы предстоящая разлука не стала для Татьяны сильным ударом.

И он перекрестился на образ Спасителя, висевший в углу.

– Хотя, кого я обманываю? Не было сильным ударом? – он передразнил сам себя. – Миша, ты хоть слышишь, о чём говоришь? Да, она так любит тебя, что скорее убьёт, чем отпустит с миром. Нет, надо бежать. Только бежать. Почти без вещей. Бог с ними, с вещами. Скажу, что еду к товарищу по вопросу научной работы…

Он сидел ещё какое-то время, с трудом соображая о том, какие же слова написать Татьяне в письме. Укоры совести безумно мучили его. В голову не приходили ни слова, ни готовые фразы. Наконец, он взял перо и размашистыми буквами написал текст телеграммы:

«Сильно занят по ремонту дома и прочим делам. Скоро буду. Целую, Миша».

– Да, пусть так, – прошептал он. – Отправлю лишь короткую телеграмму.

Когда он шёл к дому Борисовых, то специально замедлял шаги.

«Получается, что я не был у них целую неделю, – с досадой думал он. – Что придумать по этому поводу? Скажу, что уезжал по делам. Бабка, пожалуй, не поверит. Начнет обо всём досуже расспрашивать. Ах, да бог с ней. Мне главное – Вареньку увидеть».

Когда он подходил ближе к Борисовской даче, то услышал звуки граммофона. Звучал голос Шаляпина. Прямо перед домом стоял деревянный стол, застеленный чистой скатертью, а на столе пыхал жаром пузатый ведёрный самовар. Вокруг стола сидело все семейство Борисовых – Наталья Павловна, ее розовощекий супруг Юрий Владимирович и незабвенная Анна Генриховна.

Странным было то, что Барбары среди них не оказалось. У Михаила от тоски сжалось сердце. Где же она, подумал он. Куда могла исчезнуть? Неужели же она не у Борисовых? Но, где же тогда?

Несмотря на тревожные мысли, он постарался напустить на себя вальяжное и почти равнодушное выражение лица. Первым его заметил Юрий.

– О, Михаил Алексеевич, сколько зим, сколько лет! Где же вы пропадали? – он привстал из-за стола и с радушием двинулся навстречу гостю. – Присаживайтесь, а мы вот, как раз, чай пьём с прошлогодним мёдом. И кренделя с маком нынче славные. Угощайтесь.

Гладышев по очереди поздоровался с семейством Борисовых, не забыв приложиться к пухлой морщинистой ручке Анна Генриховны, которая буравила его своим въедливым и испытующим взглядом.

– Долго вас, голубчик, не было. Небось, за супругой в город ездили?

– Ездил, ездил, – нарочито осклабился Гладышев. – Только не к супруге, а по своим научным делам. В Псковскую губернию.

– Вот как? А мы уж думали, что домой вы укатили, к Татьяне Николаевне.

– Пока нет. Но скоро поеду.

Наталья Павловна со сдержанной улыбкой, искоса поглядывая на Гладышева, налила ему чаю и пододвинула тарелку с кренделями и розетку с медом. Наш герой принялся медленно пить ароматный чай. Он делал это лениво, смакуя засахаренные комочки мёда. Причмокивал губами и рассматривал в саду разросшиеся пионы.

– Какие у вас красивые цветы, – так же лениво произнёс он. – Хочу себе такие же посадить.

Он слышал, как Анна Генриховна стала перечислять ему сорта ранних пионов. В ответ он кивал с отстраненным и чуть надменным видом. Ему хотелось произвести впечатление равнодушного обывателя дорогой дачи.

– А почём нынче яйца? – так же вальяжно и невпопад спросил он и посмотрел куда-то поверх головы Борисовской тёщи.

«Какие яйца, Миша? – думал он. – Что только ты несёшь? Зачем тебе яйца?»

С большим трудом ему удалось не обнаружить собственного беспокойства. Все ответы Борисовых он, конечно же, пропускал мимо ушей. В голове, словно молот, звучал один и тот же вопрос: ГДЕ ЖЕ ОНА? КАК БЫ ЛОВЧЕЕ ИХ РАССПРОСИТЬ О БАРБАРЕ?

К счастью, Анна Генриховна сама начала говорить о том, что нынче его интересовало более всего на свете:

– А вас пока не было, мы уже совсем было заскучали. Так уж совпало, что и вы уехали, и наша дорогая Барбара.

– Да? – он равнодушным взглядом скользнул по лицу бабки.

Но она, к счастью, продолжила:

– А сегодня у нас двойная радость: рано утром Барбара вернулась из Петербурга, а тут и вы нас порадовали своим возвращением, – после этих слов она как-то по-особенному, опустив подбородок и сузив и без того маленькие глазки, более пристально посмотрела ему в лицо.

«Браво, Миша, – думал он. – После сегодняшней встречи с Борисовской бабкой, тебя можно брать в труппу к самому Станиславскому. Он бы поверил в твою игру…»

– Вот даже как? Значит, нас обоих не было? – он старался умерить радостный блеск собственных глаз.