Лана Блэр – Бородатый регламент (страница 6)
Кот снова мяукает. Руслан Дмитриевич медленно проводит рукой по лицу и крутит головой.
– Я не буду это комментировать.
– Спасибо.
– Я подожду, пока мы выйдем из лифта.
– Это разумно.
Замолкаю. Потом он вдруг усмехается. Очень тихо. Почти неслышно. Нахмурившись, смотрю на него.
– Вы сейчас улыбнулись? – не верю своим глазам.
– Нет.
– Улыбнулись.
– Нет.
– Улыбнулись, – повторяю уверенно. – Я видела.
Он пристально смотрит на меня в ответ и в его взгляде снова это… странное. Теплое. Не начальственное.
И от этого взгляда внутри что-то сдвигается. Ломается. Или, наоборот, становится на место – я не понимаю.
Под ребрами медленно разливается непривычное тепло, как будто кто-то тихо включил свет там, где обычно всегда было темно. Оно растет, расползается, цепляется за дыхание, сбивает ритм и заставляет меня неестественно остро чувствовать каждую секунду рядом с ним.
– Воронцова, – говорит Ульянов тихо.
– Да?
– Завтра. Без кота.
Фыркнув, закатываю глаза.
– Я постараюсь.
И сама не понимаю, почему в этот момент мне хочется пообещать что-то еще. Что-то большее. Глупость полная.
Лифт дергается и едет вниз. Двери открываются. Мы выходим, и я вдруг понимаю, что проблема не в том, что я застряла с ним в лифте. Проблема в том, что, если бы лифт застрял еще минут на десять, я бы, кажется, не сильно расстроилась.
А это уже совсем, совсем плохая новость.
Глава 4
Вернувшись в кабинет после обеда, закрываю за собой дверь и сажусь за стол.
Открываю ноутбук. Смотрю в монитор. И вспоминаю, как я сказал Ане, что «Так лучше». Про волосы. Идиот.
Секунда – и вместо цифр снова она. Как будто мозг решил: «Нет, сегодня ты работаешь не с отчетами, а с последствиями своих решений».
Зачем я это сказал?
Прокручиваю этот момент один раз, второй, пятый, а потом и вовсе сбиваюсь со счета. Ее волосы, каштановые, длинные, выбившиеся из этого ее причудливого пучка, падают на плечи. Она их постоянно поправляет, но они все равно возвращаются, как будто тоже решили игнорировать правила. Как будто у них с ней один характер на двоих.
И я…
Я, человек, который делает замечания за отсутствие приветствия в письме, за три минуты опоздания и за кофту «не по дресс-коду», смотрю на нее и говорю:
– Так лучше.
Идиот.
Откинувшись на спинку кресла, провожу рукой по лицу.
Кожа горячая. Не от усталости, а от раздражения. На себя. На ситуацию. На то, что я вдруг начал говорить вещи, которые не имеют никакого отношения к работе.
Я – руководитель. Мне тридцать пять лет. У меня за плечами армия, управленческий опыт, десятки проектов, которые вытаскивали компании из состояния «мы не выживем» в состояние «мы процветаем». Я умею контролировать процессы, людей, риски.
Но, как выясняется, не собственный язык.
– Это пройдет, – успокаиваю сам себя. – Просто она не вписывается в систему, и это раздражает. Ничего личного.
Вру.
Все личное.
И это признание раздражает. Потому что личное – это неконтролируемо. А я не работаю с тем, что нельзя контролировать.
Каждый раз, когда я вижу ее, в этих джинсах с выцветшими коленками, в этой серой кофте, с этим ее хаотичным пучком, забываю, зачем подошел. Я смотрю на нее и думаю не о работе.
Я думаю о том, какая у нее шея, когда она откидывает голову, смеясь. Как она прикусывает губу, когда сосредоточена. Как у нее загораются глаза, когда она находит решение, которое никто другой не увидел. Как у нее меняется голос – чуть ниже, чуть тише, когда она говорит что-то действительно важное. Как будто в этот момент она становится серьезнее, чем хочет казаться.
Я не должен этого замечать.
Но я замечаю.
И это проблема.
Поднявшись из-за стола, выхожу из кабинета и иду к кулеру. Нужно отвлечься. Подставляю пластиковый стаканчик, наливаю воду. Простое действие. Понятное.
В отличие от Воронцовой.
Пока пью, смотрю в окно и вспоминаю о лифте. О том, как он остановился. О том, как Аня схватилась за поручень и сказала «просто отлично» таким тоном, будто это не чрезвычайная ситуация, а очередная глупость мира, с которой ей приходится мириться. Как будто она уже привыкла, что все идет не по плану – и это нормально. О том, какие безумные идеи она предлагала…
– Можно открыть люк и выбраться через шахту.
– Можно построить маленькое общество.
И, конечно же кот.
Закрываю глаза и ухмыляюсь.
У меня в отделе сотрудник носит на работу кота. И это не самое странное, что происходит. Самое странное – это то, что в тот момент, в том застрявшем лифте, мне впервые за долгое время было не скучно, не пусто и не предсказуемо.
– Мяу.
Я почти слышу это снова. Открыв глаза, свожу брови у переносицы. Нет, это уже воображение.
Надеюсь.
– Руслан Дмитриевич.
Медленно обернувшись, вижу Аню. Она стоит в метре от меня. Волосы распущены. Пучка нет. Она их сегодня так и не заколола.
И это сразу бросается в глаза. Словно вся остальная картинка становится фоном.
Задержав взгляд на секунду дольше, чем следует, откашливаюсь.
– Воронцова, – бубню. – У нас совещание через десять минут. Вы готовы?
– Всегда готова, – отвечает она, а в голосе слышится вызов.
Как будто она проверяет – скажу ли я что-то еще. Про волосы. Про нее. Про что угодно, кроме работы.
Мы идем вместе по коридору. Я смотрю вперед, на стены, на таблички, на что угодно, только не на нее. Это, как выясняется, сложнее, чем кажется. Потому что я чувствую ее рядом как-то уж слишком отчетливо.