Лана Барсукова – Запасные крылья (страница 7)

Руслана хмыкнула.

– Значит так. Я – специалист по счастью. Мы работаем на результат, а не ради того, чтобы тебе было о чем почитать.

– Да, но все же…

– Цыц! – скомандовала Руслана. – Ты чего хочешь? Шашечки или ехать?

Лара смутно помнила такой анекдот. Пришлось снять свои вопросы.

– Скажи, как тебе фразочка «Человек создан для счастья, как птица для полета»? – неожиданно спросила Руслана.

– В целом я согласна, хотя это похоже на идеальную модель…

– Ну и дура, – без особого чувства, как голый факт объявила Руслана.

– Вообще-то это сказал великий писатель Максим Горький, – попыталась защититься Лара.

– И что? Один дурак глупость сморозил, а тысячи повторяют. Если думать, что счастье – это когда легко, как птица в небе, то проживешь всю жизнь несчастной.

– Почему?

– Потому что мы не птицы. У людей все трудно. Жизнь – тяжелая штука. Это ее нормальное состояние.

– Но есть же счастливые люди?

– Полно таких. Это те, кто понял, что человеком быть трудно. Кто не бегает от проблем, а решает их. – Руслана шумно вздохнула. – Ладно, разминку закончили. Давай рассказывай.

– Что именно?

– Мне без разницы. Ну хоть про сегодняшний день расскажи.

И Лара начала свой рассказ. Сначала тщательно подбирая слова, как будто выпуская по одному из узкой калитки. Потом приоткрыла калитку шире, потом и вовсе снесла забор. Слова хлынули лавой, обгоняя друг друга. Руслана слушала, не перебивая, поглаживая кулончик, который лежал на ее выдающейся груди.

Лара сама не ожидала от себя такого потока. В воронку слов попала и Ленка Поливанова, и Светка с ее питерской квартирой, и Вера Николаевна с ее парижским другом, и много других доказательств, что жизнь не просто трудная штука, но несправедливая и гадостная. Лара еще многое могла бы добавить, но Руслана вдруг хлопнула ладонью по столу так, что статуэтка пастушки подпрыгнула на месте.

– Хватит! Значит, жизнь-сука обещала тебе одно, а подсунула другое?

Лара поспорила бы с формулировкой, но в общих чертах Руслана уловила суть проблемы верно. Она кивнула.

– А ты значит стоишь посреди этого дерьма вся в белом?

Лара опешила.

– Скажи мне, а чего ты сама в этот Париж не поперлась?

– Ну вообще-то туда виза нужна.

– И что? Ума не хватило с визой пободаться?

– Конференция всего три дня, а для визы нужно собрать документы с места работы, банковские выписки, предоставить медицинскую страховку, – обиженно начала оправдываться Лара. – И потом, с чего вы взяли, что в моем случае был бы тот же эффект? Тот мужик мог не обратить на меня никакого внимания.

– А тебе гарантии, значит, нужны?

Лара не очень понимала, куда клонит специалист по счастью. Но недоумение быстро развеялось.

– Значит так. – Руслана смотрела строго и жестко. – Диагноз твой понятен.

– Что-то с нервами? С гормонами?

– Типа того. Ты ленивая и завистливая задница, – спокойно, поглаживая кулончик, произнесла Руслана.

– Ну знаете ли… – Лара задохнулась от возмущения. – Кто дал вам право меня оскорблять?

Она побежала к выходу, теряя тапки на ходу. А сзади неспешно шла Руслана и втолковывала, что диагноз не может быть вежливым или оскорбительных. Например, дизентерией никого нельзя унизить, а мигренью возвысить. Диагноз может быть только верным или ошибочным.

Тут Лару прорвало. Она орала про то, что всю жизнь пахала как каторжная, что училась на одни пятерки, что ее грамотами можно комнату оклеить, что монографию ночью писала, что студенты ее любят, что брала пример со стахановцев, что с такими, как она, можно было бы коммунизм построить!.. А в итоге ленивая жопа?

– Вот только давай без истерик, я этого не люблю, – оборвала ее Руслана. – И чем все закончилось? Полными карманами счастья? То-то. Давай-ка ты перестанешь из себя обиженку корчить, и мы делом займемся. Начнем помаленьку тараканов из твоей головы выводить.

– Как выводить? – всхлипнула Лара.

– Дихлофосом, – засмеялась Руслана.

С того дня операция под кодовым названием «Дихлофос» вступила в свою законную силу. От Лары требовалось финансовое обеспечение, а от Русланы – умение завернуть сермяжную правду, взращённую на житейской мудрости, в многослойные понятия и туманные образы.

Вместо простого – беги от того, с кем тебе плохо – говорилось про темную энергию, про воронку негативного эфира, про энергетический вампиризм. Совет уйти из социальных сетей и не разглядывать фото знакомых, истекающих счастьем, подавался в терминах ментального аквариума, который нужно заполнить своей энергией и не пускать туда чужих рыб. А зависть рисовалась как огромная черная дыра, которую нужно визуализировать и забросать сверху палками, на каждой из которых написать то, что дорого Ларе. Главное, чтобы написано было разборчиво. И даже банальный совет, что не надо хмуриться и делать козью морду, подавался как рассуждение о том, что нахмуренные брови сбивают оптику третьего глаза, в силу чего он перестает видеть прекрасное и картина мира уходит в серые тона.

Иногда Руслана удивлялась, как покорно Лара принимала всю эту лабуду, ведь умная тетка, образованная. Потом поняла, что так ей легче. А когда человеку от какой-то микстуры становится легче, то нет желания критически осмыслять рецептуру, даже если ты магистр фармакологии.

ЧАСТЬ 2

СЕСТРЫ

Раскрытое окно

Маленькая Руся любила маму, папу и мир во всем мире. Но больше всех она любила младшую сестру Любочку.

Вообще-то сестры, да еще и погодки, могут любить друг друга только в воспоминаниях. В реальной детской жизни не обходится без ссор и даже драк. Это же до невозможности обидно, когда тебе достается булка, из которой выпирают две изюминки, а у сестры три. И неважно, что изюм внутри не поддается счету. Все равно хочется отобрать у сестры и взамен всучить свою, пусть даже надкусанную. Так было бы и с Русей, тем более что она росла девочкой боевой, даже боевитой, и постоять за себя очень даже умела. У Любаши не было бы никаких шансов, сойдись они в честном бою.

Но поединки были исключены. Не потому, что невиданная сестринская любовь обуздала своевольный нрав Руси. Все было прозаичнее и трагичнее одновременно. Любаша была нездорова.

У болезней есть разные обличья. Кашель сотрясает тело, мигрень тянет руки к вискам, резь в животе скрючивает спину. Любашина болезнь не исказила миловидное детское лицо, скорее, преобразило его. Девочка смотрела на мир широко распахнутыми глазами. Смотрела неотрывно. Смотрела часами. Днями. Месяцами. А потом и годами. И никак не реагировала. Даже когда посеревшая от горя мать кормила дочку с ложечки, та неотрывно смотрела вдаль, как будто там показывали что-то самое важное и интересное. Ни еда, ни разговоры, ни новые игрушки не могли конкурировать с тем, что видела Любаша. Видела только она. Сколько родители ни пытались проследить за ее взглядом, ничего интересного не замечали. С одинаковым вниманием Любаша рассматривала и серую стену дома, и драку кошек. Внимательно и равнодушно.

Очень быстро двор, в который девочку выводили подышать свежим воздухом, вынес емкий и безапелляционный вердикт, который звучал обескураживающе просто – «не дружит с головой». На медицинском языке диагноз звучал более многословно и непонятно, но, по сути, говорил о том же. Сквозь вату терминов проступало бессилие врачей описать поломку, случившуюся с Любой.

Давно, еще в раннем детстве Любаша выпала из окна. Семья жила на первом этаже, и открытое окно было частью летнего образа жизни. Через окно, не забегая домой, чтобы не отрываться от игры, Руся с Любашей просили хлеб с маслом, посыпанный сахаром. Через окно закидывали мячик, который больше не нужен, а противному Витьке нужен позарез. Через окно веселая, тогда еще не седая мама наполняла водой бутылки из-под шампуня, обеспечивая победу в битве при Иване Купале. Окно было рабочим, закрыть его означало обречь дочек на мотания в подъезд и обратно. И не закрывали. Девчонки же большие уже. Русе пять, Любаше четыре.

Тот день был обычным. Заурядная суббота, которую любили за то, что за ней идет целое воскресенье. Хлопотливая жизнерадостность раскрасила день в самые радужные тона. Все были заняты своим делом. Мама готовила обед, папа стоял рядом и развлекал разговорами о политике, а во дворе Руся укрощала Витьку. Она держала его за штанину и настоятельно просила попробовать суп из песка и камней с добавлением лепестков ромашки, который только что приготовила. Витька брыкался, дескать, не голоден. И даже плюнул в суп. У Руси кончилось терпение, и она вылила, точнее высыпала весь суп ему на голову. Завязалась потасовка.

Вопли несчастного Витьки привлекли внимание Любочки. Она залезла на подоконник, чтобы лучше видеть, как сестра одержит победу, что не вызывало никаких сомнений. Руся была самой сильной девочкой среди младшей поросли их двора. Любаша болела за сестру, хлопала в ладоши и показывала Витьке язык. Она юлой вертелась от возбуждения и восторга, захлебываясь радостью неминуемой победы, как будто это не Руся, а сама Любочка долбит Витьку кукольной кастрюлькой по голове. Ее смех взвился в небо звонким фонтанчиком, а потом рухнул вниз. Люба выпала из окна.

Никто не мог объяснить, как это случилось. Виноватых не было.

Потом несчастные родители разберут эти секунды на атомы, в их ночных кошмарах прочно поселятся открытое окно и звонкий смех. И еще во сне они зубами будут сдвигать кромку газона, натягивая ее на асфальт в тщетной попытке подстелить мягкую траву под детскую головку.