Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 23)

Город буквально подсел на эту историю. Улицы вымирали, когда шла очередная программа о поисках незадачливого кандидата в мэры. В местном роддоме участились случаи, когда детей, преимущественно мальчиков, называли Федями. Андрей Малахов со своими кухонными историями был посрамлен. Политтехнологи замесили круче.

И вот за сутки до выборов из леса по направлению к избирательным урнам вылетел вертолет. На борту был небритый и даже слегка оцарапанный зверем Федор. Оказалось, что летчик на холоде, без инструментов разобрал и снова собрал двигатель и таким нехитрым способом починил машину. Поцарапать Федора для правильной картинки предложила Вика и лично привела замысел в исполнение. Сделала она это с видимым удовольствием.

Город был счастлив получить такого героического мэра. А уж как московские друзья обрадовались – и не описать. Теперь их бизнес обогатится сибирскими активами. Они неделю пили под тост из Ломоносова, что «российское могущество будет прирастать Сибирью». Почему-то они путали себя и Россию.

Семью вертолетчика в полном составе вывезли на продолжительный отдых, дабы к нему не приставали журналисты. Ну а потом и вовсе перевели с повышением в другой регион. Купюры, оставшиеся на дне коробки, начальник штаба поделил по-братски. Доказательством тому были царапины на дне коробки. Кто-то посчитал такие доказательства неубедительными, но Вика была рада и этому.

Ей было тошно. После этих выборов она сказала себе, что урна – она и есть урна. Хоть для окурков, хоть для избирательных бюллетеней. Хотелось поскорее уехать куда подальше. А что для русского человека дальше всего? Антарктида, Австралия и Америка, все на букву «А».

Вика подумала, что пингвины и кенгуру как визитные карточки Антарктиды и Австралии могут разочаровать ее так же, как в свое время разочаровали страусы. Поэтому выбрала Америку. Денег хватило на то, чтобы сделать визу и купить билет в один конец. Не от недостатка патриотизма, а чисто от ограниченности средств.

Америка не посрамилась. Скучно там не было. И одиноко тоже. Америка жужжала, как огромный улей. Вика не понимала только одного: как может процветать страна при таком количестве трутней? Казалось, что половина улья делает мед, а другая половина его съедает. При этом рабочие пчелы не в обиде, они даже как будто радуются, что соты постоянно опорожняются и им снова есть куда вливать свой труд. Получается, что безостановочным процессом улей обязан трутням. И они несут себя гордо, великодушно уступая право работать тем, кто без этого не может жить.

Вике было здесь хорошо, она легко заводила знакомых и так же легко теряла их из вида. Не дружила, а приятельствовала, чем идеально вписывалась в стиль общения американцев. О работе в обычном смысле этого слова не было и речи – виза у нее была туристическая, без права на трудоустройство. Туристическим был и английский язык. Помесь исковерканных слов и отчаянных жестов могла до Киева довести, но вот собеседование с работодателем было исключено. В лучшем случае можно было устроиться нелегально, например, посудомойкой или поломойкой в придорожном кафе в самом захудалом штате. Но Вика помнила, что своими руками сотворила сибирского мэра. На понижение она пойти не могла. Это было бы оскорбительно для Сибири. А любовь к родине была тем сильнее, чем большее расстояние их разделяло.

Удача не оставляла Вику. У нее всегда был кусок хлеба, щедро намазанный арахисовой пастой. Она сама плохо понимала, как это происходит. Бывало, что в обед она не знала, будет ли у нее ужин и где удастся переночевать. Но как только голод выгонял ее на улицу, судьба протягивала ей гамбургер в виде случайного приключения.

В очередной такой вечер она проходила мимо уличных музыкантов как раз в тот момент, когда они изгоняли из своих рядов нетрезвую танцовщицу. Вика была трезвая, у нее были длинные ноги, и вообще все ее тело излучало радость. Это решило дело. Она была принята в группу на подтанцовку. Проблема с ночевкой и ужином была решена. Вике был выделен матрас в грязной квартире, которую гордо именовали творческой студией.

За одним кирпичом судьба кладет другой.

Однажды Вика танцевала, закрыв глаза, чтобы побыть наедине с музыкой, и вдруг услышала:

– Русская, эй. Ты русская?

– Я-то русская. А ты?

Это был самый глупый вопрос в ее жизни, потому что перед Викой стоял негр с баклажановым отливом.

– А я нет, – доверительно и на полном серьезе сказал он.

– Неужели? Ну и зря.

– Тебе не нравится Америка? – подозрительно спросил негр.

– А тебе?

– Это моя страна, я не могу говорить о ней плохо, – старательно выговорил негр.

– А я могу. Но мне лень, – и Вика снова закрыла глаза, обозначая конец диалога.

Но негр не унимался:

– О-о, я очень люблю Россию! Я там учился. У меня там много друзей. У русских широкое сердце.

Он выдавал фразы, как из разговорника. Вике стало скучно, и это был приговор.

– И чего ты от меня хочешь?

– Я хочу пригласить тебя в гости.

– Зачем?

– Чтобы отдать долг своим друзьям в России.

Вика поняла: он ненормальный. А это в ее глазах было достоинством.

Через неделю она жила в его доме, ходила в его халате и спала в его постели. На второй день совместного проживания она поинтересовалась, как его зовут. Оказалось, Майклом. Мишей, если по-нашему.

Сожительство было обоюдно выгодным. Он говорил с ней по-русски, ему было полезно практиковаться. Репетитор русского языка обходился бы ему дороже. А Вике относительно дешево достались огромный холодильник, многоканальный телевизор и широкая кровать. Правда, к кровати прилагался Майкл. Секс с ним напомнил ей о страусах: такое же разочарование и несоответствие ожиданиям. Африканская страсть оказалась мифом, как и то, что страусы прячут голову в песок.

Майкл был обыкновенным. Утром он уходил на работу, вечером смотрел бейсбол, в выходные вывозил Вику на пикники. Они жарили сосиски, запивали их колой и возвращались домой, чтобы успеть посмотреть кино. Вика чувствовала, что зарастает мхом, как старый пень, что скоро на ней вырастут грибы. Но крепилась. Все-таки крыша над головой – великое благо. Да и сосиски на дороге не валяются. Она твердо решила стать нормальной средней американкой, научиться жарить индейку, начать бегать по утрам трусцой и переживать за судьбы демократии во всем мире. И чем дальше от Америки, тем тревожнее за демократию.

Для начала она купила кроссовки. Поставила индейку в духовку и побежала. Пробегая мимо парка, увидела на газонах разноцветную толпу. В Америке принято сидеть на газонах, этим никого не удивишь. Но тут было ясно, что это единая компания, какое-то сообщество, а не просто множество отдельных людей. От яркой мешанины цветов исходил дух естественной радости. Это выглядело как табор цыган, только вместо цветастых юбок – драные джинсы, а вместо монист – плетеные фенечки. На траве радостно рассыпались обломки движения хиппи, отголоски былого величия ортодоксальных пофигистов и пацифистов. Вика не успела признать в них хиппи, но успела подумать: «Надо же, как будто одетые нудисты».

Она почувствовала зов крови. Пожалуй, такое чувство переживает дикий зверек, прирученный людьми, который вдруг оказывается в лесу и видит своих сородичей. Вика свернула с беговой дорожки на газоны, засиженные «детьми цветов». И испытала такое чувство, как будто сбросила с ног давящую обувь. Без терзаний и раздумий она стала одной из них, растворилась в этом таборе, в душе извинившись перед индейкой. Перед Майклом Вика извиниться забыла.

Проживание в коммуне хиппи одарило Вику двумя открытиями. Первое – английский язык не страшный, если его учить не в российской школе, а под гитару, привалившись спиной к гитаристу Джону. Благодаря песням она превозмогла страх и отвращение к английскому языку, порожденное учебниками грамматики. То ли песни попадались лингвистически правильные, то ли легкие наркотики облегчали процесс познания, но вскоре Вика неплохо овладела базовым английским. А продвинутый уровень был ей ни к чему.

Вторая новость, еще более ошеломительная, состояла в том, что знаменитый лозунг хиппи «Занимайтесь любовью, а не войной!» члены их коммуны понимали как-то уж очень буквально. Они занимались любовью так усердно, как будто боялись, что стоит им остановиться, и начнется война. Это было единственное, что они делали регулярно и ответственно.

И самым ответственным в этом отношении был гитарист Джон. Он не позволял себе лениться. Вика составила ему достойную пару. Они трудились, как стахановцы. Пока Вика не поняла, что беременна. Такой исход она не рассматривала. Раньше сперматозоиды отскакивали он нее, как горох от стенки.

В свете этого события Вика более внимательно посмотрела на Джона. Увиденное ее не обрадовало. Джон был не просто бледный, но с синюшным оттенком, и зрачки у него часто были расширенными. Вика в тому времени знала, что такое наркотики. И понимала, что это очень плохо, это билет в один конец. Составлять ему компанию ей не хотелось. Кроме того, при всей своей отвязности она осознавала, что любить и заниматься любовью – совсем разные вещи. Ну не совсем, конечно, но все-таки разные. А дети должны рождаться от любви. На этой грустной ноте Вика решила сделать аборт.

Вот тут-то и вскрылись все язвы загнивающего капиталистического общества. У Вики не было ни вида на жительство, ни медицинской страховки. Ей грозила депортация. Она порядком устала и была не прочь вернуться на родину, но по собственной воле. Подчиниться условностям миграционного законодательства, повесить свою жизнь на юридическую закорючку было противно ее вольнолюбивой натуре. Тогда она сказала: «Fuck!», что переводится на русский язык как «Да пошли вы!», и вместе с Джоном сбежала в Мексику.