Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 13)

– Ну как там дела? Помогла? – подчеркнуто небрежно спросил Гурин.

– Да, дяде намного лучше стало, хорошо, что съездила.

Гурин еле удержался, чтобы не предъявить «тетю». Он точно помнил, что болела сочинская тетя, но вовремя спохватился. Впихнул эту подробность назад в горло, подавился ею, закашлялся и суетливо полез за платком. Если начнет копать под тетю, то все, это конец, нужно делать оргвыводы из этой истории. А так еще можно потянуть, отыграться, взять реванш. Потом, конечно, бросить эту счастливую обладательницу несметных полчищ дядь и теть. С каким наслаждением он ее бросит – грубо, жестко, чего никогда себе не позволял. Но сначала надо оттянуть одеяло на себя. Любой ценой. Даже чрезвычайной.

– Марина, хочешь на Новый год в Питер поехать? Прямо заколдованный город – вроде рядом, а доехать никак не можем…

– После солнечного Сочи в туманный и плаксивый Питер? Щедрое предложение, – хмыкнула Марина.

– Ну тогда давай в Сочи. Дядю навестим.

– Я подумаю.

– Нет, ты сейчас скажи, мне же билеты брать.

Гурин знал, что такое нетерпение позорно, но он потом за все посчитается. «Отольются кошке мышкины слезки» – почему-то вспомнилось из детства. Противно вспомнилось, потому как выходило, что она – кошка, а он – мышка. Дурацкий расклад. «До чего дошел: детские потешки анализирую», – укоротил себя Гурин.

Тем временем надвигался юбилей университета. Гурин сбился с ног, разыскивая показательных выпускников, готовых оказать альма-матер моральную или материальную помощь. Все норовили ограничиться памятным адресом или словами благодарности, предлагая произнести их со сцены со слезами в голосе. Гурин же пытался развести их на деньги, лаская слух словами о спонсорстве, меценатстве, филантропии и просто щедрости. Между деканами шло негласное соревнование: кто больше соберет? Чей факультет принесет в копилку университета больше добровольных пожертвований? И Гурин явно лидировал, будто в прошлой жизни он был сборщиком податей. Султан похвалит, может, даже грамоту выпишет.

В этом приподнятом настроении он пришел на торжественный вечер. Высшее руководство расположилось на сцене, а простые профессора и студенты делили места в зрительном зале. Ректор, как и положено, занял кресло по центру сцены. Гурину достался удобный стул по левому флангу. «Кому – кресло, кому – стул», – привычно посчитался с ректором Гурин. Но в целом все было прекрасно. Сейчас найдет Марину и – была не была! – подмигнет ей. А что? Один раз живем. А вот и она. Сидит в первых рядах, вызывающе красивая, черт бы ее побрал. Все-таки жалко такую бросать. Может, и не было ничего в этом Сочи. Ну если и было, так прошло. Вот прямо сейчас и подмигнет. Вот сейчас. Но не выходит. Не пересекаются взглядами. Да куда она смотрит? Артемий неотрывно глядел на Марину, а та – строго по центру, ни разу не скосив глаза на левый фланг. И не просто смотрела, а жила лицом: то улыбалась, то смущенно отводила взгляд, то прыскала, как будто ей показывали что-то смешное. Гурин стал косить туда же, но с его места лица ректора было не разобрать. Наглая и бесстыжая Маринка до того увлеклась, что послала в центр сцены едва заметный воздушный поцелуй. Видно, в Сочи и вправду темные ночи. Гадкая девчонка! Ну чем он хуже? К положению ректора, его деньгам и авторитету прикладывалась еще и красавица Марина. Это была козырная комбинация, на фоне которой Гурин чувствовал себя ничтожным, ненужным и несчастным.

Вечер для этого трио завершился по-разному. Гурин крутил сложные маршруты по городу, выбирая самые безлюдные места. Сушил глаза на ветру, не позволяя слезам прорвать дамбу век. Порвал билеты в Питер и мстительно разметал обрывки по ветру. Примкнул к компании полубродяг и пил с ними «за новую наложницу султана». Собутыльники прониклись уважением к такому витиеватому тосту и на всякий случай пили не чокаясь. Домой Артемий Гурин пришел под утро и рухнул в постель как подкошенный. На следующий день написал заявление об уходе по собственному желанию.

Ректор, оторвавшись к концу торжественного заседания от своих бумаг, спокойно уехал домой. К жене и новым, еще не прочитанным документам. На следующий день был неприятно удивлен заявлением декана Гурина, попытался поговорить с ним, но получил в ответ нечто невразумительное: «Вы все прекрасно понимаете. К чему этот спектакль?» Сдурел, видать, на почве трудового рвения. Отработанный материал, однако. Заявление подписал и тут же забыл про любимого декана. Бывшего декана.

Марина протанцевала весь вечер с фотографом Геной, напилась дешевого портвейна в студенческой общаге и пришла ночевать к Вере. Плакала, блевала, скулила, но потом все-таки заснула. Сначала на плече у Веры, а потом и в кровать переползла. Утром проснулась хмурая, серая, но с сухими глазами. Вместо приветствия сказала только: «Знаешь, какой вкус у мести? Вкуса говна». Ну зачем так грубо? Вообще-то, по сути, Вера была с ней согласна. Хотела обсудить эту мысль подробнее, с опорой на русскую и зарубежную литературу, но не вышло, ночная гостья уже ушла.

Марина шла по утреннему городу и, разглядывая себя в витринах, замечала, что ее ровная спина, всегда вытянутая вверх наподобие восклицательного знака, сгорбилась, ссутулилась, превратившись в знак вопросительный.

Трое на острове

Рябиновые бусы

«Надо на потолке нарисовать хоть что-нибудь, хоть фигу», – подумала Леся, открыв глаза в очередное утро. Слишком это невыносимо: каждый день открывать глаза и видеть перед собой одну и ту же сероватую простыню давно не крашенного потолка. Ровную, серую простыню, подпираемую стенами панельной хрущевки. Потолок был низковат, он как будто наползал на глаза. Хотелось встать, как кариатида, напрячь молодое и сильное тело, упереться руками и отодвинуть этот потолок дальше, выше – с глаз долой. Но это сначала хотелось. А потом то ли тело выдохлось, то ли она привыкла к потолку, как привыкают к бельму в глазу, но все, что хотелось теперь – нарисовать на этом серо-белом фоне хоть что-нибудь. Пусть даже фигу. Чтобы утром, открыв глаза, испытать на долю секунды удивление, замешательство: где это я? Неужели в новом месте? Хоть на миг обмануть себя возможностью перемен.

А перемен на горизонте не предвиделось. Это Леся знала наверняка. Знала, шлепая в ванную, что сейчас вода, прежде чем политься тугой струей, дважды плюнет в нее накопившимся за ночь воздухом. Знала, что чайник исполнит ежеутреннюю арию истеричной дамы, которая от безобидного ворчания переходит на высокие громкие ноты и, наконец, бурлит возмущением и выпускает пар. Знала, что в холодильнике ее ждет стандартный набор под названием «завтрак одинокой женщины». Недорогое и полезное для фигуры – йогурт, творог и прочее молочное уныние. Как будто ее фигура кому-то нужна.

Леся шла к своему сорокалетию в минорном состоянии духа. Вообще-то до этой даты оставалось еще пять лет, но Леся специально сгущала трагизм, заранее примериваясь к пугающей цифре. Единственный вопрос, который ее интересовал, был обращен не в будущее, а в прошлое: где она ошиблась, что сделала не так? На каком повороте скрылось из глаз счастье, о котором столько мечталось в юности? Леся определяла свое положение наотмашь, не жалея себя: «Я проиграла свою жизнь».

Но даже проигравшему надо, переждав плевки крана, умыться, заварить чай и сделать выбор между йогуртом и творогом. И пойти на работу. Потому что одиночество в толпе не так пасмурно, как под серым потолком хрущевки.

Потом пробежка на каблуках до метро. Как будто ее каблуки кому-то нужны. Трясучка в метро с бдительным осмотром попутного контингента. Нет, таким не нужны ни каблуки, ни фигура. Можно сползти на кеды и есть по утрам эклеры с жирным содержимым неопознанной природы. Никто не заметит разницу. Уткнулись в планшеты, прилипли к экранам смартфонов, как будто это пуповина, связывающая их с миром. А рядом она, ожидающая внимания, с животом, впалым от творога.

Хотя нет, вот один явно посмотрел, да еще так прицельно, неотрывно. Потом отвел взгляд. Снова посмотрел. Леся подтянула фигуру, став еще стройнее. Резервы-то всегда есть. Снова отвел взгляд. Леся приободрилась, даже порозовела слегка. Тут он посмотрел вверх, целясь явно выше Лесиной головы, и вдруг ухнул взглядом вниз, на ее туфли. Хорошие туфли, пусть смотрит, она их недавно купила на распродаже. И опять выше головы. Нет, опять на туфли. «Чокнутый ухажер попался», – игриво подумалось Лесе. Ухажер снова открыто глянул на Лесю. Неотрывный и равнодушный, ничего не выражающий взгляд. И тут ее осенило, все встало на свои места: «Да это же гимнастика для глаз! Он меня точкой в пространстве выбрал». Леся съежилась от унижения, выпрыгнула на ближайшей станции и прошлась сквозь толпу, как ледоход, грубо задевая локтями и боками пассажиров подземки. Будто вымещала на них обиду за то, что лишь объект в гимнастике для глаз. Это было ее хамское доказательство того, что она целое тело, упругое и жесткое, а не какая-то там точка.

Наконец-то она добралась до своего института. Это был один из никому не нужных академических институтов социально-гуманитарного профиля, оправдывающих свое существование тем, что и вреда от них тоже немного. Леся была старшим научным сотрудником с окладом, которого хватало на распродажные туфли и ненавистный творог. Старики получают пенсию по старости, а научные сотрудники имеют пенсию по молодости, конспиративно называемую заработной платой. И ради этого Леся когда-то защищала диссертацию, писала нудные научные тексты, читала бессвязные наборы слов странных авторов, назначенных в гении общественным мнением.