Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 12)
Верины воспоминания согнули восклицательный знак в бараний рог, слепили из него жирную запятую. Марина даже не поняла, как это случилось. В рассказе Веры не было ничего ошеломительно нового. Однако то ли этот рассказ упал на почву собственных смутных догадок и тревог, то ли восторженность Веры стала кривым зеркалом, в котором смешно и уродливо отразилось Маринино чувство, но пришло отрезвляющее осознание: не будет никакого хлопка, взрыва, контузии. Не будет и восклицательного знака. Ее имя окажется зажатым между двумя запятыми. Как сильно меняет дело простой знак препинания! Замыкать ряд и продолжать его – это совсем разные судьбы.
Завтра она придумает, что предпринять. Но это будет завтра. А пока можно отдать день на откуп страданию. Лучше всего пойти в бассейн. Там можно плакать сколько угодно, никто не заметит – у всех мокрые лица. Даже подвывать чуть-чуть можно. Гулкость бассейна вой поглотит. Масштаб ее горя явно превосходил размеры ванной. Ей было нужно много-много воды, чтобы растворить в ней свою любовь, поплескаться в ней на прощанье, сгребать руками и толкать ногами это чувство, захлебываться им и плыть, плыть прочь от него. Пока силы не оставят, до изнеможения. А потом выйти из воды, оставляя мокрые следы на кафельном полу. Ничего, следы высохнут. И слезы высохнут. Все проходит. Надо только чуть-чуть потерпеть, подождать. Уже завтра, пока она будет спать, Земля пододвинется в небесном просторе и все будет иным, надо только дотянуть до завтра.
Утром за чашкой чая было принято решение: «Если восклицательный знак невозможен, то за вопросительный я еще поборюсь». Нет, она не позволит скомкать свою мечту в курносую запятую, она сама согнет устремленный в небеса восклицательный шпиль в вопросительную кривую саблю, которой отрежет от себя эту историю.
Ей предстояло смастерить вопросительно изогнутую дугу и повесить на нее колокольчик, мстительно бередящий душу Гурина. Сделать это вовсе не трудно, зная, на какие звуки мира откликается его душа. В мировой какофонии есть только два звука, жадно выхватываемых Гуриным. На остальное у него установлены своеобразные заглушки. Первый звук – это женский голос. Гурин тянул его из пространства с трудолюбием пчелы, собирающей нектар. Он знал все интонации этого голоса. Знал, каким он бывает у грудастых блондинок и очкастых брюнеток, у курящих вамп и рыхлых толстушек. Знал, как он дрожит перед бурей слез, как возвышается в обвинениях и падает навзничь при мольбе о прощении. Словом, при всем многообразии это был единый звук, вариации которого были самой фантастической музыкой для Гурина.
Вторым звуком, возбуждающе действующим на Гурина, был голос его шефа. Его ректора. Или, как сам он называл, его «султана». И еще непонятно, кто мог осчастливить Гурина больше, придав голосу доверительность, дружескую теплоту, – женщина или шеф. Голос ректора действовал на Гурина, как звук трубы на полкового коня. Он летел вперед, выполнял поручения, расталкивал коллег, выбивался из сил, готов был ночевать на работе, чтобы в награду услышать довольные нотки в голосе своего хозяина. А может, если повезет, то и по плечу потреплет, как коня по холке.
Марина знала тайную страсть Гурина сравнивать себя с ректором и мучиться вопросом «Чем я хуже?» Может быть, поэтому он так неутомимо искал женский голос, который шептал бы ему: «Ты – лучший!..» Знойная зависть к шефу испепеляла его. Любовью женщин он компенсировал вечное чувство ущербности при сравнении себя с ректором. И хотя в негласной табели о рангах Гурин стоял очень высоко, возможно, даже на второй позиции после шефа, он прекрасно понимал: это тот самый случай, когда разрыв между первым и вторым подобен пропасти, которую не перепрыгнуть. Иногда забывался, пытался перекинуть через пропасть дощечку, проползти по ней на другой берег. Но ректор, не особо церемонясь, выбивал ее с той же равнодушной решимостью, с которой палач вышибает табуретку под висельником. После таких случаев Гурин впадал в депрессию, долго ходил приниженный и пристыженный и орошал женскими слезами выжженную завистью пустыню. Марина решила поднять этот вопрос до шекспировского уровня, сделать его таким же бессмысленным и болезненным, как тот, над которым ломал голову Гамлет.
Задача одновременно усложнялась и упрощалась тем обстоятельством, что ректор был равнодушен к женщинам. В хорошем смысле этого слова. Когда-то в молодости он, подобно всем его друзьям, барахтался в череде отказов и взаимностей своих сверстниц, писал стихи, думал о самоубийстве и плакал от счастья. Причем с интервалом в пару дней. Но потом женился и облегченно вздохнул. Освободилась масса времени и энергии, которую можно было инвестировать в карьеру. Эта игра показалась ему более азартной и, главное, результативной. К своим пятидесяти годам из женских имен он помнил только, как зовут его жену, дочек и секретарш. И еще пару-тройку тетушек в министерстве, от которых зависело финансирование университета.
Такая страстная игра в карьеру принесла свои плоды. Он был абсолютным падишахом в своем университете. О его снятии не было и речи. Это была монархия, временами смахивающая на диктатуру. В его присутствии сотрудники испытывали сильное волнение и торжественное осознание значимости момента. Простой профессор три дня не мыл руку после рукопожатия ректора. О доцентах и говорить нечего. Они отселялись от жен на отдельные диваны, чтобы переживать в ночи снова и снова сладостные моменты прикосновения ректорской длани.
План Марины был прост, как все гениальное. А решимость его исполнить граничила с одержимостью. Как, впрочем, все, что питается местью. Чувством некрасивым, но весьма действенным.
Надвигался день открытых дверей, на который ректор приходил непременно. По итогам этого дня в фойе университета устраивалась фотовыставка, наглядно доказывающая, что нет большего счастья для старшеклассников и их родителей, чем попасть в эти славные стены. Никаких денег не жалко.
Марина подготовилась к этому дню заранее. Нашла и приголубила фотографа Гену, на котором лежала ответственность за социальный оптимизм выставки. Особых трудов это не составило. Ну в кино с ним сходила, полизала его мороженое, послушала лекцию о будущей эре по образцу «Скоро ничего не будет. Ни живописи, ни графики, только фотография». В приливе благодарности во время мероприятия Гена щелкал Марину, как из пулемета. По счастливому совпадению и по чистой случайности Марина принимала эффектные позы, достойные рекламы дорогого бутика, в непосредственной близости от ректора. Поэтому, когда организаторы выставки стали отбирать фотографии, расхождений у них с Геной не возникло. Административная тетка с нотками раздражения говорила: «Вот тут ректор хорошо вышел, правда, опять эта дылда рядом». А Гена ничего не говорил, он смотрел на фото и потел от воспоминаний о тающем на языке Марины мороженом. Так счастливо устроилось, что добрую часть выставки заняли изображения ректора, в непосредственной близости от которого, буквально в радиусе дуновения парфюма, – яркая, залитая счастьем Марина.
Гурин задумчиво разглядывал снимки. Красавица Марина и рядом, руку протяни – его султан. И оба такие радостные, что скулы сводит. Ерунда, но как-то неприятно. Бред полный, а настроение трещину дало. Надо бы с ней поласковее, что ли. В прошлый раз нехорошо поговорили. «Репутация страдает», «в Питер не могу, занят»… Нет, нужен решительный, шикарный жест. Царский подарок нужен. «Их есть у меня», – взбодрился Гурин. Набрал номер и радостно возвестил:
– Я тут подумал и послал к черту все дела. Питер, ты права, не ждет. Я там такое кафе знаю…
– Дорогой, не дразни. Ты же знаешь, что я за хорошую кухню душу отдам. Но не могу, прости и извини. У меня тетя в Сочи заболела, надо на пару дней слетать. Я позвоню, когда вернусь. Целую, дорогой.
И гудки. Гурин терпеть не мог, когда в разговоре последним было не его слово. В разговорах с женщинами он имел монопольное право нажимать на отбой. Но дело даже не в этом. Он впервые слышал о тетке в Сочи. А вот о том, что на днях там стартует какой-то очередной форум, слышал многократно. Как и о том, что их ректор будет выступать там с очередным планом спасения родины. Страна в этом не особо нуждается, но терпеливо и привычно выслушает очередное экономическое фэнтези. Гурин даже раздел в этот доклад писал про изменение пенсионного возраста. С одной стороны, непременно следует повысить возраст выхода на пенсию. С другой стороны, делать это категорически нельзя. Словом, все как обычно, набор букв, вытащить смысл из которых не сможет ни один дешифровщик.
А в Сочи, как известно, темные ночи… Да нет, бред, не может быть. Марина же его любит. Или нет? Или любила? Или что? Запутался совсем. Сейчас решительно позвонит и выяснит. Трубку не берет? Это что-то новенькое. А, вот, сообщение пришло: «Потом перезвоню». Когда потом? Что она себе позволяет? Гурин кипел и искал информацию в Интернете, сколько дней продлится форум. Он связал это «потом» с его окончанием. И был прав. Марина позвонила ровно на следующий день после того, как в Сочи заглохли аплодисменты по поводу «научно обоснованных стратегий развития страны», включая советы по изменению пенсионного возраста.