Лана Барсукова – Дорога в Гарвард и обратно (страница 21)

Сергей Игнатьевич покосился на него, словно прикидывая, стоит ли говорить с представителем отмороженного поколения. Но Гоша был явно не худшим его представителем.

– Ладно, что называется, проехали.

И снова он непостижимым образом превратился в хоббита.

– Тут такое дело, – начал он. – По нашим данным, в Гарвард в этом году поступила некая особа женского пола. Не исключено, что когда-нибудь она будет играть не последнюю роль в политике. Хотя не исключено и то, что выйдет замуж, родит детей и пошлет эту политику куда подальше. Что называется, пятьдесят на пятьдесят. Но мы бы хотели подстелить соломку.

– Соломка – это я? – обиделся Гоша.

Сергей Игнатьевич засмеялся.

– Георгий, ты не настолько сексуально выглядишь… Хотя волосы у тебя, конечно, знатные. – Он погладил свою проплешину и вздохнул. – Мы предлагаем тебе, говоря казенным языком, сформировать у этой особы позитивный имидж России. Проще говоря, попробуй подружиться с ней.

Гоша даже присвистнул от разочарования. Дружить по заказу – как-то мелко для серьезной конторы.

Сергей Игнатьевич все понял и похлопал Гошу по плечу.

– А ты думал, что речь пойдет как минимум об отравлении? Начитались всякой ерунды, что называется. Нам сейчас позарез нужно иметь каналы мягкого влияния на политический бомонд. У этой девушки мама – влиятельный человек в ООН. Ей в папочках носят разные доклады. И Россия там выглядит, прямо скажем, не очень. Что мы можем с этим поделать? Скажу честно, ничего. Как писали, так и будут писать. Они с этой дороги не свернут. С другой стороны, есть дочь, родная кровь. И эта дочь звонит ей и рассказывает, что называется, про прекрасного молодого человека, чистого помыслами и с горячим сердцем.

– Вы сейчас про кого сказали? – закашлялся Гоша.

– Правильно догадался, про тебя. Так вот. Есть, говорит ей дочь, прекрасный парень. И он, не поверишь, русский. И про друзей своих он ей рассказывает, и все они как на подбор, совсем не людоеды. И у мамы сразу когнитивный диссонанс. И она уже другими глазами читает эти подлые бумажки. Кроме того, девушка подрастет. Не исключено, что пойдет по маминым стопам, начнет играть в политику.

– Нежданчик вышел, – оценил замысел Гоша. – Я не умею друзей заводить. От слова «совсем». У меня их практически нет. И я не произвожу неизгладимого впечатления на девушек. И самое главное: это полный бред! Вы себя слышите? Треп дочери по телефону как фактор международной политики. Самому не смешно?

– Георгий, ты знаешь, как соломинкой переломили спину верблюду? На него нагрузили много-много всего. Верблюд держался. Добавили еще столько же. Верблюд дрожит от напряжения, но держит вес. Сверху положили соломинку, и спина проломилась. Кто знает, может быть, ты станешь этой соломинкой. Или не станешь. Мы работаем, делаем все, от нас зависящее, и просим тебя внести, что называется, посильный вклад.

Гоша молчал.

– И потом, – продолжал Сергей Игнатьевич, – разве тебе предлагают что-то дурное? Что может быть лучше дружбы с девушкой? Только, что называется, любовь. Но тут уж мы настаивать не можем…

– И на этом спасибо.

– Пожалуйста. Так как? Речь идет только о том, чтобы познакомиться с ней. А там уж как пойдет. Просто постарайся быть с ней человеком. Человек человеку друг, что называется. Не волк, не бревно, а просто друг.

– А если я начну страну критиковать и разные ужасы ей про Россию рассказывать? – Гоша задал каверзный вопрос.

– Не хочу тебя расстраивать, Георгий, – мягко осадил его Сергей Игнатьевич, – но на чужбине ты поймешь, как тебе повезло с местом рождения.

Тут Гоша был с ним согласен. Он и без чужбины это понимал.

– А если она противная, истеричка или выпендрежница? Вы же сами сказали, что у нее мать большая шишка. Золотая молодежь – это же диагноз, – продолжал наезжать Гоша.

– А вот тут ты мимо. В некоторых странах чем выше родители, тем скромнее дети. Тут у них есть чему поучиться.

Гоша помолчал. В принципе, ему не предлагали ничего дурного. Кажется, подвоха нет. Можно и согласиться. Тем более что он честно предупредил: дружить, да еще и с девчонками, не его конек. Вряд ли из этой затеи что-то выйдет.

Тут Гоша кое-что вспомнил, оживился:

– Последний вопрос. Как вы узнали, что я в Гарвард поступил? Я же только на их сайте засветился. Вы их сайт взломали? Реально? Круто!

– Георгий, мы владеем приемами и покруче, – снова почему-то засмеялся Сергей Игнатьевич. – Тебя твоя мама сдала. На, держи.

Он достал из кармана сложенный вдвое конверт, на котором маминым почерком было написано: «Послу США в Москве».

– Передай маме, чтобы больше глупостями не занималась. И помни: человек человеку, что называется, друг.

Они дошли до метро «Китай-город». Пора было расставаться.

– Ну так как? – спросил Сергей Игнатьевич.

– Ладно, попробую. Но предупреждаю: я обещаю только познакомиться. Там как пойдет. Если не получится, то возвращаюсь к привычной схеме.

– Это к какой?

– Человек человеку бревно.

– Договорились. – Сергей Игнатьевич протянул руку, чтобы скрепить договор.

Рукопожатие получилось крепким, без подвоха.

– Я тебе иногда буду позванивать, не удивляйся. Ну вот, теперь, кажется, все.

Сергей Игнатьевич полез в карман и достал фотографию. Полюбовался напоследок и, подмигивая, передал фото Гоше.

Тот расширил глаза. На фотографии широко улыбалась девушка иссиня-черного цвета, как баклажан. Гоша хотел это как-то обсудить, но было поздно. Сергей Игнатьевич с удивительной прытью юркнул в метро.

Но обороте фотографии Гоша прочел: «Зара Салливан, 18 лет».

«Спасибо, мама, удружила», – прошептал Гоша с особым чувством.

Часть 3. Привет, Гарвард!

Глава 22. Девушка на роликах

Вот уже две недели Гоша находился в самом настоящем Гарварде. Первые дни ушли на решение бытовых проблем. За счет стипендии ему выделили комнату, в которой было все, что необходимо студенту, по мнению старшего поколения. Комод, торшер, книжная полка, письменный стол и кровать. От слов «комод» и «торшер» пахло нафталином. Да, в придачу к ним шел вентилятор. Не кондиционер, а самый настоящий вентилятор какого-то утрированно винтажного вида. Гоша думал, что таких больше не выпускают. Наверное, сняли с Карлсона.

На кровати лежал матрас. Гоша пошел узнавать, где взять постельное белье и подушку. И тут выяснилась неприятная подробность. В его стипендию входит плата за обучение, жилье, питание, медицинская страховка и даже небольшие карманные деньги. Но не входит постельное белье. Гоша два раза переспросил, отказываясь в это поверить. Ему терпеливо объяснили, что постельное белье – это очень личное. Каждый должен выбрать свою простыню. Казенная простыня нивелирует личность. Гоша впечатлился этой историей и пошел в магазин, искать свое индивидуальное постельное белье.

Его ждало еще одно открытие: в Америке все очень дорого. Переводя цены на рубли, он непрерывно присвистывал. И тут же давал себе за это по губам. Как известно, свистеть – денег не будет.

Зато с питанием все решилось просто и быстро. Ему дали карточку, по которой пускали в столовую для первокурсников. Те, кто постарше, могли выбирать, где поесть, могли вообще жить на съемных квартирах, а не в общежитиях. Но над первокурсниками Гарвард трясся, как наседка. Они, как цыплята, должны были ходить дружной толпой в одну столовку. Гоша это уяснил и пошел.

Новое потрясение ждало его на этом пути. Гоша, прошедший детский сад и школу с периодическими заездами в летние лагеря, имел примерное представление о местах совместного приема пищи. Он знал, что столовые могут различаться. Но то, что он увидел, не имело ничего общего со столовой как таковой. Огромный костел со сводчатыми стенами, с оконными витражами, с резными деревянными балконами, с огромными люстрами на недосягаемой высоте. Точно такая столовая была в Хогвартсе, что логично, ведь там кормили волшебников. А тут с подносами сновали обычные ребята.

Гоша запрокинул голову вверх и как зачарованный начал рассматривать деревянные кружева потолка. Ничего более величественного он не видел. Под этими сводами должна звучать органная музыка. Однако пространство было заполнено звуками самого земного происхождения: скрипом отодвигаемых стульев, звоном посуды, смехом и гулом голосов. Гоша почему-то вспомнил слово «святотатство». Это примерно как превратить Эрмитаж в хостел.

– Берегись! – услышал он со спины.

Гоша оторвался от созерцания потолка, но поздно. Девушка на роликах уже врезалась в него.

– Встал как истукан, – в сердцах сказала она.

Гоша отметил, что она говорит на русском. Девушка, видимо, тоже осознала этот момент, потому что тут же перешла на английский:

– Извините, эти ролики плохо тормозят. Я очень расстроена, что так вышло. Еще раз примите мои извинения. Надеюсь, я не сильно вас задела.

– Сильно, – ответил Гоша на русском.

– А нечего ворон ловить, – довольно хамовато ответила девушка.

Со сменой языка менялась и манера говорить. На английском она изображала леди. На русском ничего не изображала.

– А нечего на роликах по столовой ездить, – отплатил ей Гоша той же монетой.

– Тебя забыла спросить.

И она покатилась дальше, к пространству шведского стола.

Гоша оценил еду на «зачет». Это, конечно, не высокая кухня, но есть можно. Главное, что можно есть столько, сколько хочешь. Между количеством и качеством еды Гоша всегда выбирал количество.