Лалин Полл – Лед (страница 55)

Шон написал ей, что все прошло хорошо, но ему нужно задержаться еще на день. Он позвонит ей завтра. В конце он добавил «х» – знак поцелуя. Это выглядело странно. Тогда он сделал «Х» заглавным и отправил сообщение, а затем написал Дженни Фландерс, спрашивая, не найдется ли у нее время завтра до пяти. После всего этого, надев последнюю чистую рубашку, Шон направился в собор.

Анджела Хардинг не сказала, где именно они будут. Уже начинало смеркаться, так что витражные окна почти не пропускали в собор свет, а огоньки свечей едва обрисовывали каменные стены. Как и в прошлый раз, Шон услышал пение и пошел на звук вдоль нефа. В часовне, где он оставил запись в книге, было темно и тихо, а пение доносилось снизу. Он нашел их в часовне Томаса Бекета.

Мать Тома обрадовалась, увидев его:

– О, ты пришел.

Она обняла его, как в те далекие годы, когда он уплетал за обе щеки еду за ее столом, а бабушка Руби шлепала Тома по рукам за то, что тот бросал со стола еду Рокси. Она тоже была здесь, держа за руку Руфь Мотт, смотревшую на него с изумлением.

– Шон! Я… хорошо, что ты пришел.

– Спасибо.

На этот раз он остановился поодаль, рядом с незнакомыми людьми. Но один из них узнал его.

– Порядок? – Это был Джон Бернэм, бармен из бара около здания суда.

Они смущенно кивнули друг другу. Шон испытывал неловкость, помня о высокомерии Соубриджа по отношению к Джону.

– Вот.

Анджела Хардинг раздала всем по очереди незажженные свечи. Они немного постояли в молчании, и Шон подумал про Шлёп-Шлёп.

– А… нет ли у вас дочери по имени Бет?

– О, я знаю, она была там. Была ведь? Я сказал: не вздумай там мешать…

– Она не мешала. Она такая понятливая. У меня самого дочь, чуть постарше.

Грозное лицо Джона Бернэма смягчилось – после этих слов об их дочерях они были уже не просто хмурыми плакальщиками, а чуткими отцами. Шон вдруг стал говорить о своей Рози так, словно она по-прежнему была его любящей дочерью. К ним подошла настоятельница с тонкой свечой в руках, она расставила их полукругом, напевно испросила благословения для друзей и близких Тома Хардинга в это трудное время и стала читать «Отче наш».

Шону хотелось сделать все как положено, так что он пробормотал несколько слов молитвы, но ощутил в этом какую-то фальшь и стал молиться мысленно. Он исподтишка оглядывал остальных и заметил, что Руфь делает то же. Они переглянулись заговорщически, и это заметила строгая настоятельница. Руфь подавила смешок, который Анджела приняла за всхлип и обняла ее. Тогда Руфь действительно расплакалась, и они стали всхлипывать вместе.

Глаза Шона оставались сухими. Он улавливал запах пива от одежды Джона Бернэма, приятный запах. Дух Тома не был заключен в какую-то холодную гробницу, сумрачную и возвышенную, как это место, где они собрались. Его дух реял в арктическом воздухе, мерцая на солнце, он звенел в пинтах пива. Он терся бок о бок с Шоном на джазовой вечеринке, шумя вместе со всеми, как тогда, когда они водрузили на плечи Руфь и Гейл. Он мчался на санях по Гренландии, горланя «Героев» Боуи[55], и собаки дружно подвывали ему. Вот какой гимн Шон хотел посвятить Тому, ему хотелось, чтобы он прогремел через весь собор и вознесся вверх под его сводами, подобно тому как возносится к небу вой пса по умершему другу.

Он больше никогда не увидит Тома. Эта мысль пронзила его.

Он почувствовал на себе взгляд Руфи, и что-то странное стало твориться с его лицом: губы задрожали, глаза защипало, и слезы побежали по щекам. Руфь оставила Анджелу и обняла его. На миг он словно окаменел, и вдруг из его горла вырвался стон великой боли, и рыдания стали сотрясать его. Он не знал, продолжала ли настоятельница читать молитву, но почувствовал, как чьи-то руки касаются его, похлопывая по спине и сжимая предплечье; он не знал, кто это был, и стеснялся посмотреть. Придя в себя, он извинился, сам не зная перед кем, не в силах поднять взгляд. Он высвободился и быстро вышел из собора, направляясь к «Белому медведю», где сразу поднялся в свою комнату. Он был не голоден, ему не хотелось выпить. Он сбросил туфли и забрался в постель. И свернулся, поджав ноги и дрожа всем телом.

Только утром, проснувшись полностью одетым и, что самое странное, под покрывалом, он понял, что проспал всю ночь.

Невозможно преодолеть все трудности и ограничения, встающие перед свободным судоходством. И больше всего осложняют вводимые ограничения, или попытки ограничить свободу судоходства, то, что они осуществляются в многостороннем порядке, с привлечением компетентных международных организаций, а не только в одностороннем или двустороннем. Такие ограничения нелегко упорядочить из-за различия в нормативной базе.

Кроме того, озабоченность должна вызывать их воздействие на свободу навигации/право мирного прохода/транзитный проход в связи с правовыми рамками, устанавливаемыми Конвенцией Организации Объединенных Наций для морского права.

Особенно проблематичны правовые обстоятельства в отношении международных проливов, принимая во внимание повышенную активность международной навигации.

Могут ли суда, перевозящие оружие массового поражения, не направленное против конкретного государства, быть лишены права прохода в международные воды военно-морскими кораблями другого государства без согласия государства, под флагом которого идет это судно, остается спорным вопросом. Исключительные правовые отношения между государством флага и одним из его судов в международных водах коренятся в обычном международном праве.

32

– Мне является Том, – сказал Шон Дженни Фландерс, едва войдя к ней.

Он так хорошо выспался, что даже хотел отменить встречу, но потом решил сходить из принципа. Впереди уже виднелся финиш, и эта встреча была частью последнего этапа. Комната теперь выглядела опрятнее, чем в прошлый раз, окна были вымыты, и Шон различил вдалеке очертания Музея Виктории и Альберта. Коврики казались ярче, и больше не было картонных коробок. Шон испытал облегчение, словно принял важное решение. Значит, она не собиралась съезжать. На ней опять было все бежевое, и он подумал, что у нее имелось несколько комплектов одинаковой одежды.

– Сегодня без цветов? – спросил он. – Я купил потом таких же.

Теперь на месте неряшливых тюльпанов стояла нефритовая статуэтка.

Она взглянула озадаченно.

– А, попугайные тюльпаны. Они сезонные. Быстро отцветают.

– У вас хорошая память.

Она улыбнулась, но ничего не сказала. Внезапно Шон снова ощутил тревожность. Он пришел, чтобы разговаривать с ней, но вдруг передумал. Он продолжал смотреть на статуэтку, и в нем словно копошились неприятные чувства, как моль на одежде.

– Вы мне не друг, так? Я просто плачу вам, чтобы вы меня слушали.

– Верно. Но я все равно хочу вам помочь.

– Так помогите.

Шон осознал, что теряет контроль над ситуацией, и сам не заметил, как начал говорить, глядя в блеклые глаза Дженни Фландерс, которая кивала и слушала, как он рассказывает ей про моржиху из фильма, оставшуюся на льдине, когда убивали ее моржа. Он сообщил, что у него с Мартиной никогда не было такой любви и он даже не был уверен, что Мартина ему нравится, что вилла «Мидгард» – опасное место, и теперь там возник водоворот во фьорде, из-за отёла ледника, выбросившего тело Тома. Шон признался, что это изувеченное лиловое тело не было для него Томом, ему казалось, что Том по-прежнему жив, ему до сих пор трудно поверить в его смерть, и он не знал, что с этим делать, если даже похороны ничего не изменили для него.

У Шона возникло чувство, что он вытряхнул на ковер Дженни Фландерс огромный мешок мусора. Огромную кучу, которую она станет разгребать вместе со своими приятелями Юнгом, Фрейдом и другими, кто умел придавать смысл всему этому. Но Дженни Фландерс просто сидела молча. Послышался рокот машин, проезжавших по Кромвель-роуд. Его пальцы стали гореть. Скоро придется отправляться в «Кэррингтон».

– Почему вы говорите, что вилла «Мидгард» опасна?

– Арктика опасна.

Он подошел к окну. Платаны были все еще зелеными, а люди ходили в легкой одежде без рукавов.

– Все перепуталось. Уже почти Хеллоуин, а как будто лето. Кажется, вот-вот зазвучит «Белое Рождество», но мы уже никогда не увидим снега на этой широте. – Он отошел от окна. – Никто не хочет смотреть правде в глаза.

– Вы сказали, вам является Том.

Она сидела так спокойно, словно была статуей или парализованным оракулом. Шон почему-то подумал об Урсуле Осман – проворной, пропыленной и проницательной.

– А другие люди с ПТРС… испытывают то, что я? Они… видят что-то такое?

– Иногда.

– И как вы их лечите?

– Мы начинаем так же. С разговоров. Это болезненный процесс.

Шон снова уставился в окно. Он знал, что они с Руфью снова друзья. Несмотря на то что он сказал о ней Соубриджу. Только настоящий друг мог обнять его так, как она обняла в крипте. Он проникся убеждением, что должен что-то сделать для нее. Он спросит ее – смиренно, не как богатый покровитель, – можно ли ему финансировать ее исследования.

– Вы улыбаетесь, – сказала Фландерс, тоже улыбнувшись.

– Я просто подумал… Что, возможно, понял что-то неправильно. – Шон ощутил легкое головокружение при этом. – Вилла «Мидгард» задумывалась как нечто хорошее, но там погиб Том. И у меня такое чувство… что я теряю над ней контроль, хоть я и гендиректор. – Он почувствовал, как сильно бьется его сердце, прямо как тогда, когда он увидел медведя. – Может, у вас есть какие-нибудь таблетки для меня? Чтобы избавиться от тревожности.