Лафкадио Хирн – Душа Японии (страница 22)

Дела человеческих рук гармонируют тут с тончайшими настроениями природы, со светом и тенью, с формой, окраской; это очарование пропадает в дождливые дни, но если оно и капризно, то от этого не менее сильно.

Вот, например, отлогий подъем; с полмили тянется мощенная аллея, по бокам — деревья-гиганты. В правильных промежутках дорогу сторожат каменные чудовища. Аллея приводит вас наконец к широкой лестнице, теряющейся во мраке; лестница ведет на большую террасу, под тень величавых старых деревьев; а оттуда еще ступени к другим террасам, погруженным в таинственный сумрак.

Поднимаешься все выше и выше и наконец доходишь до серого тории, а за ним вход в маленькое пустое бесцветное здание, похожее на деревянный шкапчик; это мийа, храм синтоистского культа. Пустота, немое молчание и сумрак после роскошной дороги, ведущей наверх; делается жутко, будто вас окружили призраки и тени умерших.

И много таких откровений буддизма найдет тот, кто захочет искать их. Я укажу, например, на Хигаси Отани в Киото. Широкий въезд ведет во двор храма; со двора вы поднимаетесь вдоль роскошных перил по массивным, обросшим мхом лестницам на каменную террасу. Обстановка напоминает итальянский загородный сад из времен Декамерона. Но, взойдя на террасу, вы видите только ворота, а за ними — кладбище!

Хотел ли строитель этим сказать, что все на свете, вся пышность, вся роскошь, вся красота кончается вечным молчанием?..

Я посетил рыболовную выставку и аквариум в Хиого, в саду на морском берегу. Название ее — Вараку-ен, т. е. «сад мирных радостей». Она устроена по образцу старинных парков и заслуживает свое имя. Вдали виднеется широкий залив; рыбаки в лодках; далеко скользящие, ослепительно белые паруса; а на горизонте — цепи высоких гор, покрытые нежно фиолетовой дымкой. Я видел там причудливые формы прудов с прозрачною водой; в них плавали многоцветные рыбы. Я подошел к аквариуму, где за стеклом резвились необыкновенные рыбы, похожие на маленьких игрушечных драконов и на ножны сабли; были там и забавные маленькие кувыркающиеся рыбки; были рыбы блестящие, как крылья бабочек; были рыбы, махающие своими плавниками, как танцовщицы — широкими рукавами. Я видел модели разных лодок, сети и удочки, верши и фонарики для ночной ловли. Я видел изображение всевозможных способов рыболовства, модели и картинки китовой ловли. Одна картинка была очень страшна; это была агония кита, бьющегося в огромных сетях; рядом — лодка в вихре красной пены; на исполинской спине чудовища стояла голая мужская фигура, — одна на фоне неба, — в руках занесенное над животным смертоносное оружие. Я даже видел красную кровяную струю... Рядом со мною стояла японская семья, — отец, мать и сын; родители объясняли мальчику значение картины.

— Когда кит чувствует близость смерти, — говорила мать, — он в предсмертной тоске начинает говорить по-человечески, он молит о помощи Будду: «Наму Амида-буцу!»

Я отправился дальше, в другую часть сада, где были ручные олени, «золотой медведь», павлин в клетке, обезьяна. Посетители сада кормили пирожками оленя и медведя, заставляли павлина распускать хвост колесом, мучили и дразнили обезьяну. Я сел отдохнуть на одну из террас близ павлина. Японская семья, рассматривавшая смерть кита, тоже подошла, и я услышал, как мальчик сказал.

— Там в лодке сидит рыбак, старый-престарый старик; почему он не идет во дворец, к морскому царю, как рыбак Урасима?

— Урасима поймал черепаху, — ответил отец, — но она не была черепахой, а зачарованной дочерью морского царя. Так Урасиму наградили за его доброту к черепахе. А этот рыбак не поймал черепахи; а если бы и поймал, то ему все-таки нечего идти во дворец, потому что он стар и не может жениться на царевне.

Мальчик посмотрел на цветы, на море, залитое солнцем, на белые скользящие паруса, на далекие горы, сверкающие фиолетовым цветом, и воскликнул:

— Отец, разве может быть где-нибудь на всем свете лучше, чем здесь?

Лицо отца озарилось светлой улыбкой; он хотел что-то ответить, но вдруг ребенок вскочил от радости и восторженно захлопал в ладоши: павлин наконец развернул многоцветную красоту своих перьев. Все поспешили к клетке, а я так и не услыхал ответа на милый детский вопрос.

Но я думаю, что отец мог бы ответить такими словами:

Дитя, конечно, сад этот прекрасен, но мир так богат красотой, что, наверное, есть сады еще прекраснее этого. Но прекраснейший сад не от мира сего — это сад Амиды в царстве блаженства, там, где вечером гаснет заря. Кто всю жизнь зла не творил, тот после смерти увидит его. Там Куяку, райская птица, поет о «семи шагах» и «пяти силах», расправляя лучезарные крылья. Там алмазно-переливчатые воды струятся; в них лотос цветет, неизъяснимо прекрасный; он цветет и сияет радужным светом, а из его глубины возносятся вверх светозарные духи нарождающихся Будд. А между цветами струится вода, струится и шепчет, вещая их душам о беспредельном воспоминании, о беспредельных видениях и о «четырех беспредельных чувствах». И нет там различия между людьми и богами, потому что перед величием Амиды преклоняются даже бессмертные боги. И все поют ему хвалебную песнь, начинающуюся такими словами: «О ты, Свет беспредельный, неизмеримый!» Но от века слышится голос; то небесный поток звучит подобно многоголосому хору! Он гласит: «И это еще не величие, и это еще не реальность, и это еще не покой!»

ЗАКОН КАРМЫ

Наука уверяет нас, что страсть первой любви не есть проявление данной личности; что чувство, кажущееся нам столь личным, субъективным, в действительности вовсе не индивидуально.

Философия открыла эту истину еще задолго до науки и, пытаясь проникнуть в мистерию страсти, она развивала заманчивейшие теории, тогда как естествознание, касаясь этого вопроса, ограничивалось немногими гипотезами.

Разрешить эту проблему не удалось и метафизикам: то они учили, что любимое существо будит в душе любящего врожденное, доселе дремавшее предчувствие божественного идеала; то предполагали, что любовную иллюзию вызывают души, еще не рожденные, но ищущие воплощения. Но как естествознание, так и метафизика согласны в том, что у любящих нет выбора, что оба безвольны и подвластны одному общему влиянию извне.

Естествознание в этом отношении особенно категорично: она определенно говорит, что вся ответственность лежит не на живых, а на умерших. По его теории первую любовь вызывает воспоминание, тень прошлого.

Правда, что в противоположность буддизму наша современная психофизиология не допускает индивидуальных воспоминаний из далекого прошлого наших предсуществований; но она признает наследие гораздо более властное, хотя и не поддающееся определению: сумму бесчисленных воспоминаний из жизни нашит предков, совокупность несчетного числа их переживаний.

Таким образом она объясняет и полную загадочность наших ощущений, противоречивость наших побуждений, таинственность интуиции, — всю кажущуюся несообразность притяжения и отталкивания, всю беспричинность светлых и мрачных настроений, все, что необъяснимо индивидуальным опытом.

Но к более основательному изучению первой любви наука еще не приступала, хотя связь между первой любовью и невидимым миром — самое загадочное из всех человеческих ощущений.

На Западе вопрос этот становится так: в развитии каждого подрастающего здорового отрока наступает атавистический период инстинктивного презрения к слабому полу в силу сознания своего физического превосходства. Но именно в пору, когда общество девочек становится ему безразличным, даже неприятным, — юноша теряет внутреннее равновесие. На его жизненном перепутье появляется девушка, доселе не виденная и ничем особенным не отличающаяся от других; посторонние в ней не находят ничего чудесного. На него же она производит необычайное действие: при виде ее кровь единой могучей волной приливает к сердцу и все его чувства зачарованы.

С этого момента до истощения любовного экстаза вся его жизнь принадлежит «ей»; этому сверхъестественному существу, представшему пред ним как откровение, о котором он знает лишь то, что даже солнечный луч, падая на «нее», сияет ярче. И нет земных сил, способных освободить его от этих чар. Но откуда они, эти чары? В самом ли кумире кроется непобедимая сила? Нет, психология говорит, что «идолопоклонник» подвластен влиянию умерших. Мертвые совратили разум его. От них — внезапный трепет в сердце любящего, искра, зажигающая все существо при первом прикосновении девичьей руки.

Почему выбор умерших в данном случае пал именно на эту девушку? В этом вопросе кроется глубочайшая тайна.

Взгляд величайшего немецкого пессимиста не совпадает с научной психологией. По теории эволюции выбор этот основан скорее на воспоминании, чем на провйдении...

Допустима еще романтическая разгадка, что в этой девушке призрачно сочетались все черты тех многих женщин, которые нашим предкам некогда дарили счастье. Но возможно и то, что в ней отблеск совокупности чар, которыми пленяли их безнадежно любимые ими женщины.

Если согласиться с более мрачным решением проблемы, то придется допустить, что страсть, много раз умерщвленная и погребенная, все же не может ни умереть, ни угаснуть. Души, тщетно добивавшиеся любви, только мнимо умирают; они продолжают жить целыми поколениями в ожидании, что жажда их утолится. Ждут они, быть может, целыми столетиями, пока черты любимого существа не воплотятся снова, — ждут, вечно вплетая туманные образы своих воспоминаний в грезы юности. Отсюда тяготение к недосягаемому идеалу, отсюда неутолимая тревога души, вечно мечтающей о той женщине, которой нет на земле...