Лафкадио Хирн – Душа Японии (страница 19)

Распадение самости не должно страшить, оно должно быть высшей целью наших стремлений. Никакая новая философия не может отнять нашей надежды на то, что лучшие элементы нашего «я», возносясь, будут искать все более возвышенного сродства, все высших и высших сочетаний, до высочайшего откровения, когда мы бесконечным провидением, погашением своего «я» узрим абсолютную реальность.

Мы знаем, что даже так называемые первоначальные субстанции развиваются, и у нас нет доказательства, чтобы что-либо могло совершенно исчезнуть. Мы существуем; это доказательство того, что мы и были, и будем. Мы пережили бесчисленные эволюции, бесчисленные миры. Мы знаем, что в космосе все — закон. Не случайность определяет сочетание, создающее планетную систему, неслучайны переживания солнца; неслучайно то, что скрыто в граните и базальте, неслучайно размножение в растительном и животном царстве. Насколько разумом можно выводить заключения из аналогий, мы видим, что космическая история каждого окончательного психического и физического соединения определена совершенно так же точно и верно, как в буддийском учении о Карме.

Для пересоздания западных религиозных форм, наука будет не единственным фактором; будет им в дальнейшем, наверное, и восточная философия. Изучение санскритского языка, пали и китайского языка, равно как и неустанные изыскания филологов во всех областях Востока, быстро знакомят Европу и Америку с грандиозными формами восточной интеллектуальной жизни. Буддизм всюду на Западе изучается с интересом, и результаты этих изучений с каждым годом яснее выступают в духовном творчестве высшей культуры. Философские школы не менее современной литературы под влиянием буддизма. Пересмотр проблемы Ego навязывается западному уму во всех областях; это мы видим не только в богатых мыслями творениях современной прозы, но и в поэзии. Идеи, невозможные еще в прошлом поколении, теперь разрушают ходячие понятия, меняют старые направления и развивают высшие чувства.

Творческое вдохновленное искусство, литература, восприявшая идею предсуществования, поведали нам новые избранные чувства, доселе неведомый пафос, изумительное углубление эмоциональной силы. Даже беллетристика говорит нам, что мы до сих пор жили как бы на одном полушарии, что наши мысли были половинчатые, что нам нужна новая вера, чтобы связать прошедшее с будущим через великую параллель настоящего и округлить наш эмоциональный мир в совершенную сферу. Уверенность в том, что самость сложна, ведет к другой уверенности, еще более твердой, что многое — едино, что жизнь — единство, что нет конечного, а есть лишь бесконечное. Это может показаться парадоксальным.

Пока мы, ослепленные гордыней, будем мнить, что самость единична, пока не разрушим вполне чувства самости и индивидуализма, мы не познаем Ego как нечто бесконечное, как истинный космос. Простое чувство подсказывает нам, что мы в прошлом уже существовали; это убеждение вкоренится в нас гораздо раньше интеллектуального убеждения, что Ego как единство лишь эгоистический самообман.

Но составная природа самости, наконец, должна признаться, хотя тайна ее останется неразгаданной. Наука гипотетически постулирует как физиологическое, так и психологическое единство; но оба постулируемые единства не поддаются математическому измерению и, по-видимому, распадаются в чистые схемы.

Химик для целей своих изысканий должен принять атом как последнее. Но действительность, символом которой является принятый атом, быть может, есть только центр силы, быть может, даже пустота, вихрь, как говорит буддизм.

«Форма есть пустота и пустота есть форма. То, что есть форма, есть пустота; а что пустота, то форма. Перцепции и концепции, название и знание — все пустота».

Как для науки, так и для буддизма космос разрешается в необъятную фантасмагорию, игру неведомых и неизмеримых сил. Но буддизм отвечает на вопросы «откуда?» и «куда?» по-своему и предсказывает в каждом большом периоде эволюции время духовного расцвета, когда воспоминание о прежних жизнях возвращается и все будущее как будто разоблачается, открывается ясновидящему оку — до глубины небес.

Наука же тут безмолвствует, но ее молчание — молчание гностиков: Сигэ — дочь глубины и матерь духа.

Но и наука, и вера пророчат нам в будущем чудесные откровения. В самое последнее время развились новые силы и чувства; музыкальное понимание, все растущие способности к математике. И мы вправе ждать, что в наших потомках разовьются еще высшие, ныне неведомые нам способности. Мы знаем, что известные духовные силы, несомненно унаследованные, развиваются только в позднем возрасте; а средний человеческий возраст растет. С возрастающей долговечностью, с развитием мозга несомненно появятся силы, не менее чудесные, чем способность помнить свои прежние существования.

Грез буддизма почти нельзя превзойти, ибо они уже касаются бесконечного; но кто дерзнет сказать, что они никогда не осуществятся?!

УЛИЧНАЯ ПЕВИЦА

К моему дому подошла уличная певица с самизеном; ее вел мальчик лет семи. Она была одета в крестьянскую одежду, голова повязана синим платком. Она была некрасива от природы и, сверх того, жестоко обезображена оспой.

Не успела она появиться, как ко мне во двор стеклось много народа, главным образом молодые матери и няньки с маленькими детьми на спине, но пришли и старики, и старухи, прибежали и рикши со своих стоянок у ближайшего угла; весь двор был полон.

Женщина села на пороге моего дома, настроила самизен, проиграла несколько тактов аккомпанемента, и слушателей сразу охватили волшебные чары: они глядели друг другу в глаза, улыбаясь, недоумевая...

Из уст, обезображенных жестокой болезнью, вырывался чарующий голос, юный, глубокий, невыразимо трогательный, задушевный и сладкий.

— Это женщина поет или нимфа лесная? — спросил один из слушателей.

Только женщина, но одаренная великим талантом. Она так искусно владела своим инструментом, что затемнила бы самую ученую гейшу; но где же у гейши найти такой голос и песни такие? Она пела, как поет в поле пахарь, пел в ритмах, подслушанных, быть может, у цикады или у соловья; пела с интервалами в полутон и четверть тона, каких никогда не дает наша западная музыкальная речь.

Она пела, а из глаз слушающих катились тихие слезы. Слова были мне непонятны, но, слушая этот голос, я стал понимать и грусть, и нежность, и долготерпение японской души; голос нежно проникал в мое сердце, жалуясь на что-то, чего-то ища, чего, может быть, и не было в нем никогда... Будто незримая ласка трепетно носилась вокруг; безмолвно воскресали давно забытые времена и места, сплетаясь с каким-то таинственным чувством, оторванным от времени и пространства. Потом я увидел, что певица слепа.

Когда пение умолкло, мы позвали женщину в дом, чтобы расспросить ее, какова ее жизнь.

Она некогда знала лучшие дни, и молодой девушкой научилась играть на самизене. Маленький мальчик — ее сын; муж разбит параличом; оспа разрушила ее глаза. Но она очень сильна и может пройти много миль. Когда мальчик устает, она несет его на спине. Она в состоянии содержать и ребенка, и мужа, прикованного к постели. Ведь своим пением она всюду и всех трогает до слез; ей за это дают медных денег и еды. Такова была история ее жизни.

Мы дали ей немного денег, накормили ее, и она ушла, держась за мальчика.

Я купил экземпляр спетой ею баллады; в ней пелось о недавно случившемся двойном самоубийстве:

«Печально напевная повесть о Тамайонэ и Такеиро» — сочинение Таканака Ионэ, четырнадцатый номер четвертого отделения Ниппонбаши в южном округе города Осака.

Это была ксилография с двумя маленькими картинками. На одной были изображены мальчик и девочка, погруженные в неутешное горе. На другой, заключительной виньетке, был нарисован письменный столик, угасающая лампа, открытое письмо, чаша с зажженным курением и ваза с шикими, священным растением, употребляемым во время буддийских поминальных жертвоприношений. Из текста, писанного своеобразным курсивом, похожим на вертикальное стенографическое письмо, можно перевести лишь следующие строки:

В известном всему миру городе Осака жили Тамайонэ и Такеиро, оба из секты шиншу. О, как печальна судьба их! Тамайонэ была молода и прекрасна. Такеиро, юный рабочий, ее увидал, а увидав, полюбил. Они поклялись любить друг друга всю жизнь. О, горе тому, кто гейшу полюбит! В знак любви они на своих руках выжгли дракона; и жизнь им казалась прекрасной и светлой. Но он был беден; у него не было пятидесяти пяти иен, чтобы выкупить гейшу. О горе, горе в сердце Такеиро! Если судьба разлучает их в этой жизни, пусть смерть соединит их. Они клянутся отправиться вместе в меидо. Она знает, что подруги принесут на их могилу цветов и куренья. О горе, они исчезнут как утренняя роса! Тамайонэ поднимает бокал с чистой водою, им обручаются обреченные на смерть. О как печальна судьба их! Как горестна гибель двух юных жизней!..

Заурядная повесть, рассказанная обыкновенными словами; но голос женщины придавал песне чарующую силу.

Певица ушла. Но казалось, что ее голос еще не умолкнул; он продолжал трепетать в моем сердце, наполняя его грустью и нежным, сладостным счастьем: необычайное чувство, заставившее меня задуматься над тайной этих магических звуков.