Лаэтэ – Витражи резных сердец (страница 93)

Он молчит. Она ощущает дрожь во всем его теле. Вспоминает Рашалида с каким-то новым пониманием и одним рывком поднимается на ноги.

– Счастливой семейной жизни.

Она оставляет парня лежать на траве и уходит, не оглядываясь. И на самую малость, впервые за долгое время, Торн ощущает себя свободнее.

Молли нагоняет ее на открытой поляне, за пределами каравана, когда они втроем с даит-аин сверяют припасы. Шаннлис хмурится и отворачивается, Амиша расцветает в улыбке. Сам Молли хлопает Торн по плечу с такой силой, что она пошатывается.

– Ты же не думала уйти без меня? – Молли смеется, откидывает со лба слегка вьющуюся фиолетовую челку. Торн смотрит в его лицо, изучает с мгновение, прежде чем у нее получается найти слова.

Пыталась ли она сбежать без Молли? Какой-то ее части хочется потеряться и для Амиши с Шаннлисом, остаться полностью одной. Закрыться и оказаться забытой, чтобы одиночество дало ей время разобраться в себе.

Впрочем, она не делает для этого ничего. Будто ждет чего-то, купаясь в море сомнений, потерянная в бурном потоке собственных нескончаемых сожалений.

– Я боялась, ты решишь остаться. Или хотела, чтобы ты так решил, – наконец, искренне признается она. Негромко, будто бы этих слов стоит стыдиться. Улыбка Молли исчезает, он серьезнеет и теперь кладет уже обе ладони на ее плечи.

– С чего бы я захотел остаться в караване? Он никогда не был мне домом.

Шаннлис закатывает глаза и фыркает, но получает подзатыльник от Амиши. Она шипит на него:

– Не мешай красивому признанию!

Молли позволяет себе только одну короткую усмешку, но, когда продолжает, его голос и взгляд в глаза Торн полностью серьезны.

– Я бродяга, Торн. В караване мне нравилось, потому что мы с тобой спелись. С тобой сложно, конечно, потому что, видит Вороний Господин, в голове у тебя кавардак. Но ты первый верный и честный друг в моей жизни за… долгое время, и мне весело с тобой. Так что, пока ты не против, я пойду за тобой.

Она не выдерживает и опускает взгляд. Молли можно назвать компенсацией за все годы, которые она провела в зашуганном одиночестве. Жаль, она поняла это слишком поздно.

Слишком много вещей она осознала не вовремя. Торн знает, что начинает испытывать неприязнь к собственной памяти. Несуществующие сухие слезы так и норовят задушить ее, стоит только отпустить разум. И она может сколько угодно обещать себе, что больше не станет поддаваться, только вот нарушает это обещание раз за разом. Вечная битва. Война между попытками забыть и необходимостью помнить.

Хватит.

– Я рада, что ты рядом, – Торн поддается порыву и обнимает его, и Молли крепко прижимает ее к себе. Всего на мгновение.

Отступив на шаг и кашлянув, он ерошит волосы и весело спрашивает:

– Тогда куда теперь?

– В Город-Бастион, – подает голос Шаннлис. Торн оборачивается, уловив, как Молли рядом с ней состроил полное отвращения лицо. Амиша с любопытством оборачивается к Шаннлису, и тот продолжает: – в Бастионе проще понять, что делать дальше. Оттуда ты можешь хоть уплыть с Ваэндрайна, если захочешь. Еще у меня есть квартира в городе, и я буду рад, если вы все остановитесь у меня. В качестве благодарности… за то, что терпели мои срывы все это время. И, конечно, за помощь.

Он смотрит только на Торн на этих словах. Его черные глаза блестят из-под серебряных кудрей. Они с Амишей напустили морок на себя, чтобы не пугать никого из каравана, и теперь их выдавала только пластика и острые уши. Не то чтобы последнее было редкостью среди рас Вайклира.

Молли вздыхает.

– Уж насколько я ненавижу Бастион… тут, наверное, соглашусь. В городе всяко лучше, хотя бы на время, чем слоняться по этой глуши. Так что… наверное, я за, если и ты за, Торн.

Амиша расцветает и улыбается.

– Я тоже хочу в город. Никогда не видела знаменитых Нерушимых Городов!

Торн не видит смысла спорить, поэтому только пожимает плечами. Сейчас этот вариант точно не хуже других.

XXV

Казалось, в Бастион их впускать не хотели. Шаннлису приходится что-то долго объяснять на входе, и Амиша нервничает тем сильнее, чем дольше все это тянется. Им везет они задерживали какую-то важную персону, и тот начал психовать и сыпать угрозами. Они проскальзывают под шумок, и трудно сказать, легально или нет.

Утро в Городе-Бастионе холодное, настолько светлое, насколько позволял темный Ваэндрайн. Небо все еще усыпано звездами, только блестят они чуть слабее, и тусклые огни на домах раскрашивают воздух в мыльные размытые оттенки. Торн осматривалась так, будто видела все это впервые, только чтобы абстрагироваться от навязчивого ощущения, давящего понимания: она в очередной раз была настолько неправа, что это казалось уже смешным.

Оказавшись в Бастионе впервые, она наивно думала, что этот город понимает ее. Мрачный, живой, со своим сознанием где-то под каменными плитами и блоками, древний. Какой-то родной.

Она даже не подозревала, насколько ошибалась. Понимание? Родство? Этот город ее ненавидит.

Как ненавидела Карга, только сильнее, не персонифицированно. Он ненавидит всех, кто занимает его пространство, считает их чужаками, ворами, недостойными. Нерушимый, вечный Бастион побережья темного материка, он поглотил бы каждый огонек жизни, если бы мог хоть что-то сделать.

Ей хочется бежать.

Тонкие легкие туфли Амиши моментально теряют приличный вид на выбитых улицах и в грязных лужах. Она оглядывается без конца, перебегая взглядом с вечных стен самого Бастиона на старинные постройки старых жителей, тысячу раз реставрированные, а с них – на новые домишки, шаткие и слабые. Она тоже ощущает себя здесь чужой.

Они минуют попрошаек, пьянчуг, чернеющие переулки, выходят на звук музыки. Уличные исполнители, почти неживые, настолько механические и лишенные души, наполняют темные улицы каким-то неестественно-жутким духом. Их веселые мелодии здесь неуместны. Дики.

И сколько же тут непривычных лиц – новых лиц этих молодых рас из другой земли, названий которых Торн не помнит. Они смотрят уверенно и властно, чего, вдруг стучится что-то древнее в крови Торн, они просто не имеют права показывать. Даже ощущать.

Интересно, что сказал бы Аелисар на все это? Принял бы такое наступление нового времени?

Боль от ранения Амиши практически отступает, так сильно она хочет скалиться на каждого второго.

– Это не их земля, – шепчет она, видимо, только для себя, однако Шаннлис реагирует немедленно, не теряя нейтрально-расслабленного выражения лица.

– Держи это при себе. Вас тут не любят, с этой вашей заносчивостью. Сами все потеряли и теперь удивляетесь, что кто-то решил подобрать то, что вы выбросили.

Торн становится стыдно от его слов. Откуда этот расизм? Когда он в ней зародился? Она не имеет никакого права на Бастион ровно так же, как и эти существа, и он ненавидит ее не меньше. О чем она вообще думает, поглощенная собственной версией реальности?

Она ежится, и Молли утешающе приобнимает ее за плечи. Рядом с его теплом становится спокойнее.

– Ты такой же, как и я! – Амиша вспыхивает, смотрит на Шаннлиса со смесью недоумения и возмущения.

– Я горожанин. Сама говорила. А ты могла оставаться бегать по лесу и петь себе дальше, какой Туиренн монстр. Или на чем еще ты повернута.

Амиша бледнеет и обнимает себя руками. Видя, что она замедляется, Торн подхватывает ее под локоть и притягивает к себе. Амиша вздыхает и не отступает от спора:

– Они… то, что они тут делают, эти новые расы… что, скажешь мне, это не выглядит как детская лепка из говна на пьедестале из-под мраморной статуи?

Шаннлис тихо смеется, хрипло, неприятно.

– Выглядит. А знаешь, что интереснее, Амиша? Сколько бы такие вот, как ты, ревнители старины, ни пытались возмутиться лепкой из говна, эти самые дети в говне отобрали у вас все. И будут отбирать, пока древние тене продолжают величаво и благоговейно насиловать своих жертв в кустах и жрать друг друга на своих богатых приемах.

Торн морщится. Да, Шаннлиса травмировали события в Темных Дворах, она держит это в голове. Только с тех пор, как они в Бастионе, его едкость растет и переходит все границы.

– Нам обязательно ссориться? – говорит она холодно, встревая. – Может, перестанем хотя бы друг друга грызть?

Молли шепчет ей тихое «спасибо». Шаннлис осекается.

– Нет. Нет, правда, не обязательно.

С этого момента он молчит. Не говорит ни слова, пока не приводит к своему дому. У него квартирка под крышей старого серого здания, с надстроенными в разное время непохожими друг на друга этажами. Стены неровные, облупленные, от них веет сырым холодом и чем-то, что неуловимо напоминает Торн о переулке проклятого арлекина.

Квартира пыльная, забытая – здесь никого давно не было. Шаннлис сразу бросается открывать окно, маленькое и скрипучее. Здесь довольно пусто, и помимо кровати, стола и полок, тут толком ничего нет, в том числе вещей.

– Тесно, но больше нам остановиться негде, я думаю. Извините, – Шаннлис смеется неловко, и Торн кажется, что она впервые видит его не мрачным и замкнутым, а будто бы настоящим. – Я постелю дополнительно на полу. Для нас с Амишей, – на косой взгляд даит-аин и на ее обиженную гримасу он отвечает просто и даже не резко, – Амиша, они ранены и до сих пор не оправились.

– Я тоже ранена.

– Покажи мне, что от твоей раны осталось. Ты половину моей крови выпила, спорим, я и шрама не найду?