Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 34)

— О пани Кратиновой, наверное, — засмеялся я, хотя мне было не до смеха. — О пани Кратиновой, но это было не сейчас, а почти полгода назад, да, полгода, так давно это было… Ее интересуют карты.

— Карты? — удивилась бабушка. — Надеюсь, она не увлекается азартными играми!

— Барышня работает с картами, — вмешалась в разговор танцовщица, и щеки ее чуть порозовели. — Барышня учится гадать. Я слышала, как она говорила, что у нее талант на гадание и она должна его развивать. Она говорила об этом не в комнате, а на улице в холодный туманный вечер…

— Господи, этого еще не хватало. — Бабушка вытянула из рамы обе руки и всплеснула ими:— Я не слушаю, кто что говорит в холодном тумане на улице, но не хватало, чтобы она ходила еще к гадалкам.

Бабушка сказала обо всем этом как-то неуверенно, и я сразу заметил, что она тут же насторожилась. После минутного вежливого молчания бабушка высунула голову из рамы и сказала:

— И что же, умеет она гадать?

— Учится, — повторила танцовщица и, как бы извиняясь, улыбнулась. — Но не следует этому слишком верить. В какой-то мере да, но вообще это исключительное явление. Когда-то гадалок было больше… — предалась она воспоминаниям и с легкой улыбкой чуть-чуть склонила голову. — Они жили далеко отсюда, далеко и от Мейсена… И в большинстве случаев это были евреи.

— И она что-нибудь уже нагадала? — спросила бабушка, будто и не слыша, что говорит танцовщица. — Угадала что-нибудь?

— Не знаю, — пожал я плечами, глядя на танцовщицу. — Я пока не слышал, как она предсказывает. Она говорит, что только начинает. Пока она по-всякому тасует карты, вытаскивает, считает и при этом закрывает глаза и пока во время гадания не разговаривает. Говорит только, что у нее начинает получаться.

— Начинает получаться, — засмеялась бабушка и снова обнажила передние зубы. — Не случилось бы с ней чего, как с той баронессой Фрей. У той тоже получалось, гадала кое-кому, пока однажды...— бабушка засмеялась, — ее не схватили и не отвезли в Warht bei Eppau в сумасшедший дом, — произнесла она на своем венском диалекте.— В Warht bei Eppau, хотя они были пруссаки и у нас только жили… Той, ее сестре, которая застрелила суслика, ногу положили в гипс… Это была семейка! А какое произношение… грубое прусское произношение… ох, держите меня… Ну, а та, со щеткой, — засмеялась бабушка, — за нее я и гроша ломаного не дам, едва ли она помешанная. Что бы она ни сказала — это всегда глупость. От нее не узнаешь ничего путного. Ты мог бы поговорить со мной о чем-нибудь другом. Говоришь, что ходишь в школу уже три четверти года, — и она ласково улыбнулась, как будто до сих пор ничего не было, и даже не пошевелилась, — три четверти года. Это значит, что скоро первый год уже пройдет. Значит, тебе, останется, раз ты во втором классе, еще шесть лет. В каком же году ты кончишь гимназию?

Мне пришлось снова улыбнуться, хотя и было мне не до смеха. Ее вопрос был ясен как белый день.

— В каком году я кончу гимназию? — переспросил я. — Это очень просто. В том, который будет, если к нынешнему прибавить шесть.

Медведь засмеялся так, что у него захлопали уши, но тут же утих и примирительно кивнул наверх. Бабушка отвернулась, чтобы показать, что его не видит, но рукой шарила под рамой, наверное искала конфеты. А потом она опять спряталась за стекло и я вздохнул. До сих пор я еще ничего ей не сказал, и она мне тоже. Ох! Я посмотрел на бутылку с прозрачной белой жидкостью, стоящую на столе, посмотрел на медведя.

— Откупори и налей, — сказал он. — Увидишь, как она выглядит в рюмке на свету. Там будет не только бриллиант, сегодня там будет сверкать целиком солнце.

— Не делайте этого, — сказала танцовщица. Она опять стала серьезной. — Не будет там сверкать солнце. Будет только отражение, а отражение — это обман. Посмотрите лучше на солнце в окно.

А медведь опять открыл рот, чтобы сказать что-то, и схватил себя лапой за шею, и я подумал, не открыть ли мне, правда, бутылку и не налить ли немного в рюмку. Пусть в ней окажется маленький, крохотный бриллиант на дне или в ней сверкнет солнце. Отражение или обман — это, в сущности, все равно. Прозрачная белая жидкость издает сильный пряный запах! И я взял в этот момент бутылку, открыл и налил немножко в рюмку. На дне рюмки показался маленький, крохотный жидкий бриллиант, который блестел в свете дня и сиял, как маленькое далекое солнце, а над столом разнесся крепкий запах аппетитной пряности.

— Ну, вот видишь, — пробурчал медведь, — я был прав. Светит в ней солнце. Теперь остается быстро проглотить, чтобы никто не видел…

Тут часы в передней пробили четыре.

Пришло время взять галстук и черные лакированные ботинки, и тут я е сожалением снова вспомнил, наверное уже в сотый раз, что вообще ей ничего не объяснил и она мне ничего не сказала. Это был последний раз, подумал я, а она ничего мне не сказала. А может, все-таки еще скажет? Все-таки, может, скажет? Я печально поглядел на нее, как она скрыта за стеклом, и тут она пошевелила рукой, на которой был перстень с бриллиантом, положила руку на нижнюю планку рамы, она высунула голову, будто глядела из окошка поезда, и с улыбкой сказала:

— А что наш Гюнтерк?

— Мне нужно одеваться, — выпалил я. — Я иду в гости, и уже нет времени. Мне нужно надеть галстук и ботинки, я иду с родителями к послу.

Она вздрогнула так резко, что серьги ее зазвенели, а лбом она стукнулась о стекло. С минуту она ошеломленно на меня глядела, чуть обнажив зубы, потом немного успокоилась и снова взялась правой рукой за нижнюю планку.

— Куда ты идешь с родителями?

— К послу, — резко ответил я. — Посол пригласил нас. Позвал мать, а с ней и нас, вот мы туда и идем. Что из того!

— Это мне очень нравится, — сказала она медленно и ласково закивала головой, — это мне очень приятно. Но вы идете не к послу, а к наместнику… Вы встретитесь там с наследником трона… — Я только махнул рукой, вероятно, я хотел как раз встать и идти, когда быстро открылись двери и в них показался отец.

— Так идем! — крикнул он. — Ты еще не надел галстук и ботинки? Чего ты так копаешься!

Я встал с кресла, посмотрел на столик с бутылкой, рюмкой и куском лимона, улыбнулся стеклянной горке, дивану и стене, где раздалось бренчанье цепи… Вот видишь, думал я, правда, ты мне ничего не сказала напоследок, но хоть ты со мной немного поговорила, поговорила, и это хорошо, я пошел. Я еще раз взглянул на медведя, как он развертывает конфету, которая только что упала ему на голову.

— У посла говори правильным немецким языком,— заворчал медведь. — Только не тем грубым прусским, встретишься там с наследником трона. Гюнтерк будет императором…

14

Полдень был прекрасным, как бывает только весной. Руженка высунулась из окна, на котором стояла ваза с кошечками и пасхальными разрисованными яйцами на красных ленточках, и сказала:

— Господи боже мой, ну весна в этом году. С того дня, как вы ходили к послу, все издает такой свежий ароматный запах и дождь не идет.

Потом, будто притяжением какой-то неведомой силы, на тротуар из овощной лавки напротив вышла Коцоуркова и посмотрела на наши окна.

— У вас красивые кошечки, — крикнула она Руженке и присела на складную скамеечку возле картошки, — и яйца тоже! Знаете, Суслик получил козлятину! — И когда Руженка в ответ кивнула, Коцоуркова воскликнула: — Знаете, за углом в кино «Париж» показывают Чаплина, не пойдете ли вечерком?

Я тоже высунулся в окно и увидел, как из-за угла появились двое, которых я увидел перед нашим домом еще сегодня утром. Два худых блондина в летних пальто. Они прошли мимо Коцоурковой почти по-военному и притом медленно и осторожно, что никак им не подходило, они напоминали марионеток, которых дергает за ниточки чья-то рука, скрытая за крышами домов.

— Как же не пойду, — крикнула в ответ Руженка, — мне делать нечего!

— Вот и хорошо, — ответила Коцоуркова, — пойдем. Сегодня вечером на Чаплина. Представьте себе, он там выглядит в точности как Гитлер. Вы видели его в сегодняшней газете? С усиками и с черной прядью на лбу? У меня всегда спазма, когда его вижу, придется идти к доктору, наверное ревматизм.

— Я не удивляюсь! — воскликнула Руженка. — Мне тоже бывает худо, нужно идти на этого Чаплина…

— Эта бестия по Библии! — воскликнула Коцоуркова и вдруг вскочила как ужаленная, вскочила со скамеечки и крикнула, что должна немедленно взглянуть на карты. — Немедленно на карты! — крикнула она на всю улицу. — Некогда рассиживаться, у меня об этом Гитлере предчувствия!,

Она схватила скамеечку и исчезла в лавке. И тут Руженка повернулась ко мне и стукнула себя по лбу.

— Господи боже мой, сейчас же должна бежать за картошкой. У нас ни одной штуки. Как же я буду готовить ужин?

И хотя я знал, что у нас полон подвал картошки, а молодую еще не продают, я и глазом не успел моргнуть, как она вылетела из комнаты, через минуту мелькнула на улице, как тень дикого зверя, и исчезла в лавке. Я после обеда никуда не пошел, хотя на улице было очень хорошо, везде свежий, ароматный воздух, я не пошел даже в парк, хотя там, у памятника графу Штернбергу, мог встретиться с Брахтлом, Минеком, Букой и Катцем. Я как-то застыл и был полон странных предчувствий.

Я был полон странных предчувствий с самого раннего утра, с рассвета, когда за окном уже не было темно, но и не было еще светло, а стоял тихдй холодный серо-белый полумрак, и в этом полумраке я проснулся от шороха в передней. Будто там прошли кошки или стадо овец и среди них кралась какая-то страшная зловещая лиса; часы, которые всегда идут на десять минут вперед пробили как раз полчетвертого утра… Когда же я в половине восьмого шел в школу, я повстречал тех двоих в летних пальто, которых я здесь никогда не видел; худые блондины, они шагали почти по-военному, а все же медленно и осторожно, один разглядывал улицу, другой беззастенчиво разглядывал меня, уж лучше бы я ему что-нибудь сказал. Мимо нас проходил какой-то человек в комбинезоне и плюнул… В школе мы дурачились, как молодые козлята. Бука повалил меня на кафедру и делал вид, что душит. «Волк,—душил он меня, — волк». — Он меня так не звал почти месяц, а я кричал и старался угодить ему под челюсть, но он был сильнее и кричал, чтобы я шел с ним и его братом в кино, что у них есть деньги и они приглашают меня на Чаплина в «Париж» в понедельник вечером, он там похож на Гитлера… А я мог только пропищать, что, конечно, пойду. Он помог мне встать на ноги и стал гонять между партами, тут мне в руки попалась какая-то тетрадь, она лежала на Фюрстовой парте и была подписана его рукой, я ее схватил и бросил вверх к печке. Бука ее там поймал и бросил по направлению к кафедре, а Фюрст стал носиться по классу как ошалелый. Я подставил ему ножку в надежде, что он споткнется, но, к несчастью, он удержался за парту, и, хотя я на него налетел, он убежал в коридор. Мы с Букой договорились, что после обеда встретимся в парке, о том же договорились с Брахтлом, Минеком и Катцем, а Брахтл потом неожиданно стащил меня со ступенек и напихал мне в рот жевательной резинки… Когда я возвращался из школы домой, я опять увидел тех двоих в летних пальто, я жевал резинку и делал вид, что не вижу их, смотрел перед собой, как лошадь. На лестнице, когда я вошел в наш дом, были слышны удары, доносившиеся из подвала, — Грон там что-то рубил. В дверях кухни стояла пани Гронова, и, когда я проходил мимо нее, она немного отступила, чтобы я видел, что в кухне. Она сказала, что в подвале козел, наверное, она думала, что мертвый и что муж чинит двери. Она сказала, что только что к нам пошел почтальон с письмом. Тут из подвала показался Грон с каким-то большим блестящим предметом, а когда он меня увидел, то сказал: